не уделяла Татьяне должного внимания, хотя на самом деле она нуждалась в нем как никто другой. В противоположность Александру, который в подростковом возрасте был тем еще сорванцом и обращался ко мне, только когда его надо было отмазать от штрафа за превышение скорости, Татьяна была настолько хорошей девочкой и создавала так мало проблем, что я воспринимала ее как должное. Это было ошибкой. Гораздо позже я поняла, что из-за того, что она так редко делала что-то, что могло привлечь к ней внимание, ей казалось, будто я люблю ее меньше, чем ее брата. От осознания этого у меня щемит в груди, потому что я люблю их обоих одинаково сильно, но я могу понять, почему ей так казалось. Я действительно уделяла больше внимания Александру, потому что Татьяна в нем как будто не нуждалась. Это было огромным заблуждением.
С тех пор как Татьяна только научилась ходить, было заметно, что ее ногам не хватало пластичности движений. Она, конечно, могла нормально передвигаться, но вот бегать – никогда. Ситуация ухудшилась, когда она пошла в школу и у нее возникли проблемы со спортом. Тогда я отвела ее к нескольким ортопедам. Проверив ей кости и осмотрев ее на наличие сколиоза, они сказали, что с ней все в порядке – просто у нее более тугие мышцы, чем у других, и, скорее всего, она это перерастет. Этого не случилось. Вместо этого она годами скрывала свои мучения от всех нас до тех пор, пока однажды, когда ей уже было около двадцати лет, в попытке перебежать Парк-авеню не рухнула на тротуар. Она не успела вовремя поднять руки, чтобы предотвратить падение, и представляла собой жалкое зрелище: она заработала себе два фингала и распухшую губу – без слез не взглянешь. Татьяна тогда только получила диплом магистра психологии и вспомнила, как где-то упоминались нейромышечные расстройства. Наконец невролог из пресвитерианского медицинского центра при Колумбийском университете поставил ей диагноз: миотония, наследственное мышечное заболевание, которое замедляет процесс релаксации мышцы после ее сокращения, особенно в холодное время.
Изумленный врач спросил: «Почему ваша мама не знала об этом раньше?» Этот вопрос был для меня как нож в сердце. Мы были у ортопедов, а их волновали только ее кости.
Мне стало ее ужасно жаль, и я разозлилась на себя. Когда мы только начали попытки разобраться в том, что с ней не так, она ходила в школу Spence в Нью-Йорке, где с остальными ученицами начальных классов должна была преодолевать девять лестничных пролетов вверх и вниз по нескольку раз в день. Какая же это была для нее пытка, но я ничего об этом не знала, потому что она никогда не жаловалась. Когда она была в пятом классе, дети переехали в Cloudwalk, наше поместье в Коннектикуте, и там ее страдания только усилились – новая школа была со спортивным уклоном. Татьяна мучилась и мучилась, убежденная в том, что она все это придумывает: один врач в открытую сказал ей, что с ней все в порядке. И все же она не жаловалась. Как и моя мать, Татьяна отказывалась считать себя жертвой.
Я никогда не прощу себе того, что не осознавала и не понимала масштабов ее недуга, ставшего для нее источником сильнейшей физической и душевной боли, из-за которого она чувствовала, что отличается от других детей. С тех пор мы много и долго беседовали на эту тему, и я узнала, что точно так же, как я не хотела расстраивать свою мать, Татьяна не хотела, чтобы я волновалась за нее, когда она была маленькой. Она видела, в каком напряжении я нахожусь из-за работы (они с Александром всегда называли мой бизнес моим «третьим ребенком»), и не хотела загружать меня еще сильнее.
В 2014 году Татьяна узнала, что ее заболевание называется не миотония, а болезнь Броуди – она тоже передается по наследству и поражает работу мышц, в том числе сердечной, что дополнительно объясняет тот факт, что ей тяжело поспевать за остальными. Это стало еще одним доказательством того, как она намучилась за свою жизнь. Если бы только она мне рассказала… А может, она и рассказывала, а я просто не обратила внимания. У меня сохранилась записочка, которую она мне написала, когда была еще совсем маленькой. Она показалась мне очень милой, и я бережно хранила ее, а теперь она висит на пробковой доске для заметок в моем офисе в поместье Cloudwalk. «Мамочка, на самом деле ты ничего обо мне не знаешь». Сейчас, когда я читаю эти строки, раньше казавшиеся мне такими милыми, я чувствую себя просто ужасно. Ни я, ни она тогда не понимали, что они были криком о помощи.
Пускай Татьяна и не может передвигаться с такой же скоростью, как все остальные, ее ум, фантазия, сердце, талант настолько необъятны, что у меня нет сомнений в том, что она продолжит воплощать все свои мечты.
В школе Татьяна всегда училась на одни пятерки – даже перескочила из шестого класса в восьмой – и окончила школу в Коннектикуте с отличием. Она постоянно делала уроки не только за себя, но и за брата, что потом годами ему припоминала: «Я делала за тебя домашнюю работу, заполняла за тебя заявления и написала за тебя диплом». При этом она, конечно, не отрицает того факта, что теперь они с Александром в расчете благодаря его знаниям в области финансов.
Татьяне не особо нравились школы, в которые она ходила, поэтому она меняла их как перчатки. После школы в Коннектикуте она проучилась год в школе-пансионе в Швейцарии, еще один – в Англии, а затем, когда ей было шестнадцать, поступила в Университет Браун. Она окончила его всего за три с небольшим года. Я очень-очень ею гордилась. На ее выпускную церемонию я пришла со своей мамой и Милой, нашей домработницей из Франции, – они с Татьяной были очень близки. Я была тронута до глубины души, когда она подарила мне букет цветов в благодарность за все, что я для нее сделала. Но я любовалась не столько цветами, сколько ее широкой улыбкой и невероятной красотой, которой она сияла в тот триумфальный день. Александр тоже учился в Брауновском университете и окончил его на следующий год после Татьяны (хотя он на год старше), так что можно сказать, что мои дети образованнее меня.
С годами наша связь только усиливается. Как правило, я чувствую, когда с ними что-то не так или когда я нужна им. Я никогда не думаю о себе в единственном числе, для меня это только «мы», а не «я». И так будет всегда.
