миссис Харт. — «С вдовами обращаются как с воздухом».
Екатерина подняла глаза.
— Então vamos fazer barulho — «Тогда мы сделаем шум», — сказала она по-португальски и тут же перевела на английский, очень спокойно: — “Then we will make them notice.”
Вдова сжала губы и кивнула. В её взгляде было то самое, что Екатерина видела и в современности у сильных женщин: желание не мести, а справедливости.
Екатерина знала, что её возможности при дворе ограничены. Но она также знала: у неё есть имя, есть статус, есть доступ к людям, которым неудобно отказывать. И иногда этого достаточно, чтобы решить маленькую, но реальную проблему.
Когда миссис Харт ушла, Екатерина на секунду закрыла глаза. Она чувствовала усталость — не физическую, а ту, что появляется от постоянной ответственности. В XXI веке люди уставали от офисов, от сообщений, от бесконечных задач. Здесь уставали от другого: от того, что любое решение может стать поводом для сплетни, а любое слово — для интерпретации.
И всё же она предпочитала усталость пустоте.
Днём её пригласили на короткий приём — формальный, без особого смысла. Екатерина надела более строгую накидку, вышла в коридор. Камень под ногами был холоднее, чем утром — воздух менялся. Ей навстречу шли люди, кланялись, улыбались. Эти улыбки давно перестали быть для неё личными. Это был язык двора, и она говорила на нём без напряжения.
В большом зале было шумно. Мужчины обсуждали что-то быстро и раздражённо — не громко, но с той интонацией, которая выдаёт нервность. Екатерина, стоя чуть в стороне, слушала обрывки.
— “Parliament…” — «Парламент…»
— “They push again…” — «Они снова давят…»
— “Religion…” — «Религия…»
Она не вмешивалась. Её роль здесь не предполагала политического голоса. Но она фиксировала эмоции. В XXI веке она бы сказала, что в системе растёт напряжение. Здесь она просто видела: люди стали дергаться быстрее.
Карл вошёл позднее. Он был в хорошем настроении — по внешности. Улыбка, движение, уверенность. Но Екатерина замечала мелочи: слишком быстрый жест рукой, слишком резкое «ха-ха», слишком короткий взгляд. Это было не старение, это было раздражение от того, что мир перестаёт быть послушным.
Он подошёл к группе мужчин, пошутил, все засмеялись. Потом повернулся и заметил Екатерину.
— “Ah,” — сказал он, словно вспомнил. — “My Queen.”
Это прозвучало не тепло и не холодно. Просто обозначение.
Екатерина сделала реверанс.
— Boa tarde — «Добрый день», — сказала она по-португальски и сразу перевела: — “Good afternoon.”
Карл задержал взгляд на ней чуть дольше обычного.
— “You have… friends,” — сказал он, и Екатерина услышала в этом не вопрос, а наблюдение.
— Sim — «Да», — ответила она спокойно. — “Yes.”
Он усмехнулся, но не с презрением. Скорее с удивлением, что она не просит у него внимания, а живёт своей жизнью. Это удивление было полезным.
— “They speak well of you,” — добавил он. — «О вас хорошо говорят».
Екатерина ответила честно и коротко:
— Isso é útil — «Это полезно». — “It is useful.”
Карл рассмеялся — на этот раз искреннее.
— “Always practical,” — сказал он. — «Всегда практичная».
Екатерина не стала спорить. Практичность спасает.
После приёма она вернулась в свои покои и почувствовала облегчение — как человек, который снял неудобную обувь. Здесь, в своём пространстве, она могла снова быть собой: не в смысле «вернуться в XXI век», а в смысле сохранить внутреннюю честность.
К вечеру к ней пришли «розы» — три женщины, которые уже давно не нуждались в приглашении. Они входили тихо, но уверенно. Эти визиты не были официальными. Они были привычкой.
Чай стоял на столе. Рядом — тарелка с печеньем, простым, суховатым. Екатерина сама настояла, чтобы на таких встречах не было роскоши: роскошь привлекает ненужные глаза. Простота расслабляет.
— “We heard,” — начала одна из женщин. — «Мы слышали».
— “About your return,” — добавила другая.
Екатерина положила ложку и посмотрела на них.
— “Do you want me to return?” — спросила она тихо. — «Вы хотите, чтобы я уехала?»
Женщины переглянулись. И это было самым честным ответом: они боялись. Не её, а того, что будет, если она исчезнет.
— “It would change… our quiet,” — сказала вдова мастера. — «Это изменит… нашу тишину».
Екатерина кивнула. Она понимала.
— Então vamos укреплять тишину — снова всплыло русское, и она тут же поправила себя с лёгкой досадой: — Então vamos fortalecer o silêncio — «Тогда мы укрепим тишину». — “We will strengthen what we have.”
Они улыбнулись.
Разговор пошёл о товарах: кто может привезти качественную ткань, кто — специи, кто — масло. Екатерина слушала и задавала вопросы, иногда мягко подталкивая их к мысли, что торговля — это не только прибыль, но и связи.
— “If you know who carries sugar, you know who carries news,” — сказала она по-английски. — «Если вы знаете, кто везёт сахар, вы знаете, кто везёт новости».
Женщины рассмеялись, но кивнули — они понимали, что это правда.
Потом разговор перешёл к моде. Екатерина показала новый узор кружева — тонкий, воздушный. Женщины восхищённо ахнули.
— “How do you do it?” — спросила одна. — «Как вы это делаете?»
Екатерина не стала говорить «секрет». Она просто объяснила. И увидела, как лица меняются: люди любят, когда им доверяют. Особенно женщины, которых всю жизнь держат на дистанции.
В этот же вечер произошла сцена, которая ещё долго будет жить в сплетнях.
Одна из дам — молодая, слишком самоуверенная — пришла в покои Екатерины без приглашения. Она была раздражена и явно не пыталась это скрыть.
— “Your Majesty,” — сказала она резко. — «Ваше Величество».
Екатерина подняла взгляд от стола. В комнате было тепло, чай пах травами.
— “Yes?” — «Да?»
Дама сделала шаг ближе, почти наступая на край ковра. И тут — в самом нелепом месте — она задела ногой глиняный горшок с розой, который стоял у стены. Горшок качнулся и упал. Земля рассыпалась по полу. Роза, ещё недавно крепкая, легла на бок.
В комнате повисла тишина.
Дама замерла, лицо её вспыхнуло.
— “Oh…” — выдохнула она.
Екатерина медленно встала. Подошла. Подняла горшок. Аккуратно поставила его. Взяла розу, расправила стебель, стряхнула землю с листьев. Движения были спокойные, почти холодные.
Дама стояла, не зная, что сказать.
Екатерина подняла глаза.
— “It happens,” — сказала она по-английски. — «Так бывает».
Пауза.
— Mas tudo tem preço — «Но у всего есть цена», — добавила она по-португальски и сразу перевела, мягко, без угрозы: — “But everything
