В настоящую Индию на «великом сундучном экспрессе»
Неуклюжий «Grand Trunk Express», рассекающий Индию с севера на юг, — он пробегает тысячу четыреста миль по прямой от Дели до Мадраса — обязан своим названием дороге «Grand Trunk Route». Но легко подумать, что он прозван в честь громадных сундуков, которые споро затаскивают в его вагоны носильщики[27]. По всему перрону — сундуки, сундуки, сундуки. Я еще никогда в жизни не видел таких гор багажа и такого множества навьюченных людей; казалось, это беженцы, которым дали время на сборы, неторопливо спасаются от какой-то замедленной катастрофы. Когда в Индии объявляют посадку на поезд, эта операция даже в лучших случаях не проходит гладко, но у людей, забиравшихся в вагоны «Великого сундучного экспресса», был такой вид, словно они собрались поселиться тут насовсем — у них были лица новоселов и все необходимые вещи. Не прошло и нескольких минут, как купе были обжиты, сундуки опустошены, корзины с припасами, бутылки с водой, скатанные матрасы и кожаные, так называемые «гладстоновские» саквояжи разложены по местам; и еще до отправления в поезде воцарилась совсем иная атмосфера: мы еще стояли на вокзале Дели, а мужчины уже сбросили свои саржевые пиджаки и мешковатые брюки, переодевшись в традиционную южно-индийскую одежду: майки-безрукавки типа спортивного трико и саронги, которые сами называют «лунги». На материи были жесткие складки от долгого хранения. Казалось, пассажиры все разом — предвкушая свисток локомотива — сбросили маскарадные костюмы, которые в Дели носили, чтобы не выделяться. В мадрасском экспрессе они снова могли стать сами собой. Поезд кишел тамилами; они так уютно устроились, что я ощутил себя новичком среди старожилов, хотя занял свое место раньше.
Тамилы костлявы и смуглы; волосы у них густые и прямые, а крупные зубы сверкают, так как их старательно чистят очищенными от коры молодыми ветками. Понаблюдайте, как тамил водит по зубам длинной — дюймов восемь веткой, и вам померещится, что он хочет вытащить из своего желудка огромный сук. Одно из достоинств «Великого сундучного экспресса» — то, что его маршрут пролегает по лесам Махья-Прадеша, где можно найти лучшие ветки-зубочистки; их продают на станциях штата связками, в обертке, — совсем как расфасованные сигары-черуты. Еще одна отличительная черта тамилов — стыдливость. Приступая к переодеванию, они непременно закутываются в простыни, как в тоги, и только после этого, приплясывая и работая локтями, выскальзывают из обуви и брюк. Во время этой процедуры они не перестают болтать на своем журчащем наречии. Когда звучит тамильская речь, кажется, будто говорящий, стоя под душем, одновременно поет и выплевывает попавшую в рот воду. Тамилы треплются без умолку — только при чистке зубов поневоле затихают. Величайшее удовольствие для тамила — поговорить о чем-нибудь основательном (о жизни, истине, красоте, «принцепах») за основательной трапезой (хорошенько вымоченные овощи, фаршированные перцем чили и испанским перцем, а к ним две горки клейкого риса и сыроватые лепешки «poori»). В вагонах «Великого сундучного экспресса» тамилы были счастливы: беседа идет на их языке, на столе — блюда их кухни, их пожитки разбросаны там и сям в обычном для тамильских домов беспорядке.
Поначалу я ехал в купе с троими тамилами. После того как они переоделись, сняли ремни с чемоданов, разложили матрасы и подкрепились (один мягко пожурил мою ложку: «Пища с руки вкуснее, чем пища с ложки — легкий вкус металла»), тамилы потратили невероятно много времени на то, чтобы представиться друг другу. Иногда в потоке тамильских слов звучали английские слова: «командировка», «отпуск по семейным обстоятельствам», «годовой аудит». Как только я включился в беседу, они перешли в разговорах между собой на английский — думаю, с их стороны это был верх мужества и тактичности. Все трое были единодушны в одном: Дели — варварский город.
— Я жил в отель «Лоди». Я бронировал много месяц вперед. В Триче мне все говорил: это хороший отель. Ха! Я не мог пользоваться телефон. Вы пользовался телефон?
— Я не мог пользоваться телефон совсем.
— Это не только отель «Лоди», — сказал третий тамил.
— Это весь Дели такой!
— Да, мой друг, вы правы, — сказал второй.
— Я говорил портье: «Будьте любезны не говорить со мной хинди. Или тут никто не говорит английский? Говорите со мной английский, пожалуйста!»
— Ужасно, просто ужасно.
— Хинди. Хинди. Хинди. Тьфу!
Я сказал, что со мной произошло нечто похожее. Они сочувственно покачали головами и возобновили свои печальные повести. Мы сидели, точно четверо беглецов из царства дикарей, сокрушаясь по поводу всеобщего незнания английского, и вовсе не я, а один из тамилов подметил, что в Лондоне человек, говорящий только на хинди, совсем пропадет.
Я спросил:
— А в Мадрасе такой человек пропадет?
— В Мадрасе все говорим английский. Мы говорим и тамильский, но хинди — мало. Это не наш язык.
— На юге у всех атесты.
Они ловко сокращали слова для удобства: «атест» значило «аттестат о среднем образовании», «Трич» — город Тируччираппалли.
В купе заглянул кондуктор. Это был задерганный человек с нашивками и символами власти индийского начальника: он располагал латунным компостером, угрожающе-острым карандашом, пухлой папкой со списками пассажиров на слипшихся от пота листках и бронзовым кондукторским значком, а его голову венчал тропический шлем цвета хаки. Он тронул меня за плечо:
— Берите ваш чемодан.
За некоторое время до этого я потребовал, чтобы он согласно моему билету посадил меня в двухместное купе — как-никак я заплатил деньги. Он сказал, что мне продали билет на место, которое уже забронировано. Я потребовал вернуть деньги. Он сказал, что я должен подать заявление по месту приобретения билета. Я заявил, что он халатно относится к своим обязанностям, и он ушел. Теперь он нашел для меня подходящее купе в соседнем вагоне.
— Надо доплачивать? — спросил я, засовывая чемодан под лавку. Слово «бакшиш» мне не нравилось — очень уж отчетливо звучали в нем нотки вымогательства.
— Как хотите вы, — сказал он.
— Значит, не надо.
— Я не говорю, надо или не надо. Я не прошу.
Этот подход мне понравился. Я спросил:
— А как должен поступить я?
— Дать или не дать, — сдвинув брови, он уставился на списки пассажиров. — Это ваше дело.
Я дал ему пять рупий.
В купе было грязно. Раковина отсутствовала, столик был расшатанный, а оконное стекло жутко дребезжало, особенно когда нам попадался встречный поезд, — аж уши болели. Иногда мимо в ночной тьме проносился дряхлый паровоз: котел кипел, свисток завывал, пистоны взволнованно шипели, намекая, что клапан выбило и топка вскоре взорвется. Часов в шесть утра, вскоре после Бхопала, в дверь постучат. Это был не проводник с утренним чаем, а претендент на верхнюю полку. «Простите», — сказал он, проскальзывая в дверь.
