Тощий повысил голос. Крикнул что-то по-тамильски таксисту, который не меньше меня торопился сбежать: сплоховал, несерьезного клиента привез. Винили его, а не меня. Девушки продолжали хихикать и окликать нас, а Тощий — ругаться, а наше такси, развернувшись, понеслось прочь от хижины через высокий бурьян и снова выскочило на ухабистый проселок.
Мистер Вонг, зубомеханик
Поезд, идущий из Галле на север к Коломбо, движется вдоль береговой линии. Колея повторяет все ее изгибы, а до океана так близко, что высокие волны, докатившиеся сюда из самой Африки, успешно швыряются пеной в разбитые окна облезлых деревянных вагонов. Я ехал третьим классом и поначалу сидел в темном, битком набитом купе среди людей, которые при малейшем проявлении дружелюбия с моей стороны начинали просить у меня деньги. Они не проявляли настойчивости — собственно, вид у них был далеко не нищенский; скорее, они полагали, что раз уж я подвернулся, надо что-нибудь да выклянчить — так, на всякий случай. Происходило это довольно часто. В самом разгаре разговора меня учтиво спрашивали: «Не найдется ли у вас для меня какого-нибудь лишнего прибора?». «Прибора? В каком смысле?». «Бритвенных лезвий». Я отвечал отрицательно, и разговор продолжался.
После часа такого общения я, лавируя между соседями, выскользнул из купе, встал в тамбуре и стал смотреть, как из темной прослойки высоких облаков совсем недалеко от берега льет дождь. Со стороны его струи напоминали величественные гранитные колонны. В правой части панорамы заходило солнце, а на первом плане скакали по песку дети с пурпурными отсветами заката на лицах. Такова была картина с океанского бока поезда, меж тем как со стороны Джунглей уже начался сильный ливень, и на каждой станции стрелочник накрывался своими флажками: из красного делал себе платок, а из зеленого — юбку. При приближении поезда он торопливо взмахивал зеленым и тут же снова кутался в него от дождя.
В Галле на поезд села семья Вонг: китаец, его жена-сингалка и их маленький сын — пухленький, темнокожий. Ехали они ненадолго в Коломбо, чтобы отдохнуть. Мистер Вонг сообщил, что по профессии он дантист; ремесло перенял от отца, который в 1937 году перебрался на Цейлон из Шанхая. Поезд Вонгу не нравился; он сказал, что пользуется им только в сезон муссонов, а так обычно ездит в Коломбо на мотоцикле. У него и мотоциклетный шлем есть, и очки. Если я опять окажусь в Галле, он мне их покажет. Он сказал, сколько все это стоило.
— Вы говорите по-китайски?
— «Хумбуа» — «иди», «минуа» — «приходи». Больше ничего. Я говорю по-сингальски и по-английски. Китайский сильно трудный, — он прижал костяшки пальцев к вискам.
В Симле практиковало множество китайцев-дантистов: на вывесках — ужасные изображения человеческого рта в разрезе, в витринах — белые коронки. Я спросил у Вонга, почему среди китайцев, которые мне встречались, так много зубных врачей.
— Китайцы — очень хорошие зубные врачи! — сказал он. Из его рта пахло кокосами. — Я тоже мастер!
— Вы можете поставить мне пломбу?
— Нет, затычки — это нет.
— Вы снимаете зубной камень?
— Нет.
— А выдергивать зубы умеете?
— Вам надо удалить зуб? Я вам посоветую хорошего удалятеля зубов.
— А вы-то по какой части, мистер Вонг?
— Зубная механика, — сообщил он. — Китайцы — лучшие по зубной механике.
Зубная механика — это вот что такое: тебе нужно помещение, запас «английской пластичной массы» — такого розового полужидкого вещества — и несколько ящиков зубов всех размеров и форм. К тебе приходит человек, которому выбили пару передних зубов во время голодного бунта или в результате спора за кокосовый орех. Наполняешь ему рог массой и снимаешь слепок с его десен. По слепку изготовляется мост, к мосту приделываются два здоровенных, как у японцев, зуба. К сожалению, жевать этими пластмассовыми протезами нельзя — за столом их приходится снимать. По словам мистера Вонга, дело шло бойко: в месяц он зарабатывал от тысячи до тысячи четырехсот рупий. В университете Коломбо профессора — и те меньше получают.
По всему поезду с грохотом опускались окна — от дождя. Пламя заката запуталось в свинцовых облаках, а дождевые колонны — костыли бродячих гроз — приближались; рыбаки на катамаранах правили к берегу, борясь с сильным прибоем. В поезде началась ужасная вонь; Вонг извинился передо мной за запах. И в купе, и в коридорах было негде яблоку упасть. Из тамбура я видел, что самые ловкие пассажиры висят снаружи на стальных лесенках или балансируют на открытых площадках между вагонами. Когда же дождь еще более усилился, эти люди тоже протолкались в вагоны и захлопнули за собой двери. Они стояли в сумраке, а дождь молотил по железным дверям, как град.
Я свою дверь не закрывал — просто прижался к стене, а волны дождя, расплываясь у меня в глазах, хлестали мимо.
Калькутта господина Чаттерджи
Вокзал Хаура снаружи похож на административное здание: почти кубические, но кривоватые башни с часами (на каждом циферблате стрелки показывают свое время), неприступные кирпичные стены. Постройки англичан в Индии выглядят так, словно их проектировали с расчетом на долгую осаду: для чего бы ни предназначалось здание, у него обязательно есть горнверки[28], дозорные башни и бастионы для орудий. Вот и вокзал Хаура походил на Министерство Волокиты из книги Диккенса, только сильно укрепленное. Причем продажа билетов там явно организована диккенсовскими бюрократами. Но внутри вокзал производит совершенно иное впечатление: высоченные черные потолки, воздух дымный (это население здания готовит еду на кострах), мокрый пол завален отбросами. Вдобавок темно: потоки солнечных лучей вливаются в окна под потолком, но вскоре наталкиваются на клубы пыли.
— Здесь гораздо лучше, чем раньше, — сказал мистер Чаттерджи, заметив, как я вытягиваю шею. — Видели бы вы, что здесь творилось, пока вокзал не привели в порядок.
После такого заявления ничего уже не скажешь. Но у каждой колонны, зябко сутулясь, сидели сквоттеры, окруженные кучами собственного мусора: битым стеклом, какими-то деревяшками, бумажками, жестянками, охапками соломы. Одни младенцы спали под боком у родителей: другие свернулись калачиком в пыльных закоулках, точно подменыши. Семьи старались приютиться за колоннами, под прилавками и багажными тележками; колоссальные просторы вокзала пугали их, заставляли жаться к стенам. В открытом пространстве носились дети, совмещая поиски добычи с играми. Это низкорослые дети низкорослых родителей. Любопытно, что в Индии можно наблюдать бок о бок две породы людей в процессе эволюции. Одна порода отличается довольно высоким ростом, проворством и быстрой реакцией. Другая эволюционирует в сторону карликовости, щуплости, запуганности и угрюмого безразличия ко всему. Единственное место, где пути этих двух рас пересекаются, — железнодорожный вокзал, и, хотя особи разных пород чуть ли не сталкиваются нос к носу (оборвыш, растянувшись на полу у кассы, разглядывает ноги стоящих в очереди), они никогда не встречаются.
