— Я родился в 1894 году в Рангуне, — внезапно сказал старик. — Мой отец был индус, но католической веры. Поэтому меня и назвали Бернардом. Мой отец был солдат Индийской армии. Он всю жизнь был солдатом — если не ошибаюсь, завербовался в Мадрасе в 70-х годах. Служил в двадцать шестом Мадрасском пехотном полку. В 1888-м его часть перевели в Рангун. У меня был его портрет, но когда Бирму оккупировали японцы — несомненно, вы слышали о войне с японцами — все наши пожитки были разбросаны, и очень много вещей мы потеряли.
Он был рад поговорить, рад, что у него нашелся слушатель. Его не надо было подзадоривать вопросами. Он старался говорить по-английски без ошибок. Теребя узел на коленях, старательно припоминал нужные союзы и частицы, а я, кутаясь, был благодарен, что от меня ничего не требуется — достаточно было лишь иногда кивать в знак интереса к его рассказу.
— Рангун я почти не помню: когда я был совсем маленьким, мы переехали в Мандалай. Начиная с 1900 года я помню практически все. Мистер Макдауэлл, мистер Оуэн, мистер Стюарт, капитан Тейлор — под их командованием я работал. Я был старшим поваром в офицерской столовой Королевской артиллерии, но я не только готовил еду — я делал все. Объездил Бирму из конца в конец, жил и на базах, и в лагерях, если проводились учения. Я считаю, что у меня хорошая память. Например, я помню день, когда умерла королева Виктория. Я учился во втором общем классе в Школе Святого Ксаверия в Мандалае. Учитель сказал нам: «Королева скончалась, поэтому сегодня уроков не будет». Мне было… сколько мне было?… семь лет. Я хорошо учился, всегда делал уроки, но когда окончил школу, мне было некуда пойти. В 1910 году мне было шестнадцать. Я подумал: «Надо устроиться на железную дорогу». Я хотел стать машинистом. Хотел водить паровоз по Верхней Бирме. Но я разочаровался: нас заставляли носить уголь в корзинах на голове. Очень тяжелая работа, вы просто вообразить не можете, какая тяжелая, — и в жару, — а начальником над нами был некий мистер Вэндер, англоиндиец[30]. Конечно, он все время на нас кричал; на обед давали пятнадцать минут, но он и тогда кричал. Он был толстый, очень недобрый к нам человек. Тогда на железной дороге работаю много англоиндийцев. Точнее, большинство были англоиндийцы. Я воображал, что буду водить паровоз, а сам таскал уголь! Работа была мне не по силам, и я сбежал.
Я устроился на кухню в офицерскую столовую Королевской артиллерии. И новая работа мне очень понравилась. У меня еще сохранились документы с печатью «RA» — «Royal Artillery». Сначала я помогал повару, потом сам стат поваром. Фамилия повара была Стюарт. Он меня Научил разными способами резать овощи, научил готовить салат, фруктовый коктейль, бисквиты со сливками и все виды жаркого. Это было в 1912 году — самое лучшее время для Бирмы. Здесь больше никогда не будет так хорошо. Еды было полно, все было дешево, и даже когда началась Первая мировая война, все было в порядке. Мы в Бирме и не знали о Первой мировой войне; мы ничего не слышали — не чувствовали, что идет война. Только я знал немного, из-за моего брата. Он воевал в Басре — наверно, вы знаете такой город, это в Месопотамии.
Тогда я получал двадцать пять рупий в месяц. Кажется, что мало, верно? Но знаете, мне хватало на жизнь десяти рупий. Остальные я откладывал, а потом купил ферму. Когда я шел за жалованьем, мне выдавали один золотой соверен и ассигнацию в десять рупий. Золотой соверен равнялся пятнадцати рупиям. Я вам расскажу, как все было дешево: рубашка стоила четыре анны, продукты были в достатке, мы жили прекрасно. Я женился, у меня родилось четверо детей. Я работал в офицерской столовой с 1912 года по 1941-й, пока не пришли японцы. Я любил свою работу. Все офицеры знали меня и, мне кажется, уважали. Они сердились лишь если была задержка: все надо было подавать вовремя, и, конечно, если было опоздание, они сильно злились. Но никто из них не был со мной груб. В конце концов, они были офицеры — британские офицеры, понимаете — и у них был свой кодекс поведения. Все эти годы, когда они выходили к столу, они одевались в парадную форму по первому разряду, а иногда на обед приходили их жены или гости: мужчины в смокингах, дамы в вечерних платьях. Красивые, как бабочки. У меня тоже была униформа: белый пиджак, черный галстук, мягкие туфли — вы знаете, есть такие мягкие туфли, от них не бывает шума. Я мог войти в комнату, и меня никто не слышал. Таких туфель, бесшумных туфель, больше не делают.
Так продолжалось год за годом. Я помню один вечер в столовой. Там был генерал Слим, вы его знаете. И леди Слим тоже была. Они пришли на кухню: генерал и леди Слим, и с ними другие, офицеры с женами.
Я встал по стойке смирно.
— Вы Бернард? — спросила леди Слим.
— Да, мадам, — сказал я.
Она сказала, что обед был прекрасный, очень вкусный. Меню было такое: курятина в карамельной глазури, овощи и на десерт бисквиты со сливками.
Я сказал:
— Я рад, что вам понравилось.
— Вот такой у нас Бернард, — сказал генерал Слим, и они вышли.
Чан Кай-ши и мадам Чан тоже кушали у нас. Он был очень высокий и ничего не говорил. Я прислуживал им за столом. Они приезжали на два дня, на два дня и одну ночь. Вице-король тоже приезжал — вице-король лорд Керзон. Очень многие у нас были: герцог Кентский, гости из Индии, еще один генерал — мне надо будет вспомнить его фамилию.
А потом пришли японцы. О, как хорошо я помню этот день! Вот как это было. Я стоял в роще недалеко от моего дома — это под Маймио, у развилки дороги. Я был в бирманской одежде — в безрукавке и лонги. И вот едет машина, очень большая, а на радиаторе флаг — японский флаг, красное на белом, восходящее солнце. Машина остановилась у развилки. Я не думал, что они меня заметили. Но человек из машины подозвал меня и сказал мне что-то по-бирмански.
Я сказал:
«Я говорю по-английски».
Тогда японский джентльмен спросил: «Вы индус?»
Я сказал, что да. Он сложил руки перед собой — вот так — и сказал: «Индия-Япония друзья!». Я улыбнулся ему. Я никогда в жизни не был в Индии.
В машине сидел очень большой начальник. Он ничего не говорил, но другой спросил меня: «Это дорога на Маймио?»
Я сказал, что да. И они поехали дальше, на холм. Вот так японцы вошли в Маймио.
Виадук Гоктейк
К полудню мы почти доехали до Гоктейка. Был густой туман. Между зарослей зеленого бамбука сбегали шумные водопады. Поезд медленно шел по гребням холмов, надсадно гудя на каждом повороте, но за окнами не было видно ничего, кроме сплошной белизны тумана; если же порывы ветра раздирали его завесу, в дырку проглядывала более яркая белизна — облака. Будто летишь на тихоходном самолете с распахнутыми настежь иллюминаторами. Я даже завидовал курильщику опиума, сидевшему напротив меня, — он-то был спокоен.
