огня, а насколько мне известно, иллюзии и морок — таланты другого вида нечисти. Она могла ими владеть, но не в достаточной мере, не так, чтобы сломить инквизитора, невосприимчивого к магии с самого рождения. В этом была наша суть, наше отличие от людей. Это давало нам мощь и смекалку, которые мы развивали в соборах. Наши особенности делали из нас охотников.
Гончие псы, ловящие чертей.
Может, Элена была права, когда обзывала нас инквизиторскими псами. Признавай это или отрицай — на деле все так и есть.
— Да ты возбужден, Дон, — замечает бестия, несильно толкнув меня задом в пах.
Одно действие — и кровь вскипела так, будто я в одиночку бросился на полчище нечестивых.
Нет бы вырываться, пускать в ход кулаки или даже ворожбу, а она легкомысленно провоцирует меня, словно все, что происходит между нами, безобидная игра, которую можно в любой момент прекратить.
Но это не так. Я не могу остановиться. И не смогу, если не почувствую нечто сильнее жажды обладания ее телом. Если меня не задушит вина или не загрызет совесть.
— Ты знаешь, какова причина моего поведения, — рычу в ухо, не находя сил, чтобы отстраниться. — Пора тебе это понять, перестать дразнить и слоняться рядом.
— О, хочешь сказать, только я виновата в твоей реакции? — бросает в ответ дерзко, с таким вызовом, точно больше не хочет жить.
И ведь дождется — я приму этот вызов. Правда, непонятно, что случится быстрее: я убью эту невыносимую нахалку или все же завладею ею.
— Всему виной твои чары. Я им не хозяин, значит, единственная, кто может их ослабить, — это ты.
— Я тебе уже говорила: я не знаю, как тебе помочь, — рыкнула, заелозив в моих руках, но не с достаточным напором, чтобы я принял это за сопротивление.
Лишь для вида. Чтобы дать понять, что она борется так же, как борюсь я, но проигрывает.
Потому она сразу застыла, притихла. Даже дыхание задержала, когда я уткнулся носом ей в висок и медленно вдохнул.
Боже, этот запах… Он сведет меня с ума быстрее, чем я додумаюсь просто сбежать, не обращая внимания на тянущие к ведьме незримые цепи.
Сделай хоть что-нибудь. Скажи такое, что будет подобно пощечине.
Что меня тотчас оттолкнет.
— Знаешь, Дон… — ее голос внезапно понизился до шепота, но прозвучал для меня, как удар о гонг. Я вздрогнул, крепче стискивая ее в объятиях, ловя взгляд, который она с усилием бросила на меня через плечо. — Меня обычно трудно смутить. Но тебе это удается на удивление легко. Так что… напоминать собираешься? Или продолжишь дышать мне в ухо так же громко, как орет жаба в брачный период?
Никогда бы не подумал, что возбужденные слова, преисполненные провокации, подействуют на меня отталкивающе. Она словно влепила оплеуху, а после еще и кулаком под ребра заехала — я отшатнулся, резко разомкнув руки, с досадой осознавая, что ее тепло ускользнуло от меня, как ловкий заяц, убегающий от неопытного охотника.
Ведьма порывисто обернулась, скользнула по мне заинтересованным взглядом, не мысля показать, что смущена.
Не знаю отчего, но сейчас я представал перед ней нагим не только телом, но и душой — яркие лазурные глаза сжигали все внутренности, взгляд был красноречивее всех слов, говоря о том, что Мала капельку, ничтожную капельку сожалеет, что я ее отпустил.
— Что, передумал? — невзирая на горечь, обжегшую ее, как и меня, тон бестии был хлестким и язвительным.
— Передумал.
— Как жаль. — На секунду поджала губы, сложив руки на все еще нервно вздымающейся груди. — А я уже настроилась на веселье.
Я в этом даже не сомневался. Ее сердце по-прежнему стучало громко и в страшном волнении — я отчетливо слышал каждый стук. Она предвкушала нашу близость, как нечто давно желаемое. Неизбежное. Сладкое.
И я прекрасно понимал ее жажду и надежду, ведь и сам едва не пал перед ними.
Что продолжало останавливать? Наверное, понимание, что союз с колдуньей — неправильный и преступный. А быть может, дело не только в этом.
Несмотря на свою дьявольскую природу, она остается женщиной. Женщиной, которой нельзя воспользоваться. Без настоящих чувств и осознания, что наши отношения не прервутся после одной мимолетной близости.
Уверен, она бы посмеялась над моими словами, но также я знаю наверняка: глубоко в душе она прячет мысль, что не хочет отдаваться кому-то без любви и привязанности. Она никогда не скажет о чем-то подобном, но мне и не нужно этого слышать. Я просто чувствовал, что это правда. Тонко чувствовал саму ее натуру, читал желания по взгляду, мысли по глазам и движениям.
Все это уже давно вышло за рамки инквизиторских способностей. Это было моим даром — или проклятием, как знать. Однако она первая и, думаю, может оказаться последней, кого я понимаю и ощущаю как самого себя.
— В чем дело? — вдруг спросила шепотом и тут же закусила губу, будто мысленно ругая себя за тихо прозвучавший голосок.
Я и не заметил, что молчание между нами затянулось, и все это время я тупо глазел на нее, неосознанно доводя до такого состояния, когда с нее спадают последние слои защиты.
Не могу видеть ее беззащитной. Это лишь сильнее подначивает скрыть ее в объятиях, растапливает мою угрюмость и убивает всякую возможность избежать ее компании. От невинности и наивности ведьмы просто сводит зубы, звенит в ушах, ломает все тело и спирает дыхание.
Невыносимо.
— Ни в чем, — выдал резко и холодно. Развернулся, подобрал с земли штаны и, остро ощущая ее взгляд, принялся одеваться. — Пошли обратно.
Глава 13. Дон
Мы воротились в дом молча, неосознанно сохранив жуткое напряжение, сковывающее маленькое тело ведьмы цепями, а меня ломающее изнутри, чуть ли не заставляющее пасть на колени и признать поражение.
Но волнения и тревоги слегка утихли, когда Мала, перешагнув порог, невозмутимо заявила:
— Я голодна. Приготовишь что-нибудь?
Я так опешил от ее спокойствия, что не сразу додумался до ответа.
Он вырвался, когда чертовка уселась за стол и ожидающе сложила руки, подперев подбородок сомкнутыми в замок пальцами.
— Я твоим поваром не нанимался.
— Не будь букой, Дон, — улыбнулась хитро, пригвождая взглядом к полу. Я не сдвинулся с места, только дверь за собой закрыл, обрубая путь лунному свету. — Пожалуйста. Еда в твоем исполнении божественна. Мы с Эленой можем хатку спалить, если до печи дотронемся. И я правда жутко голодна…
Это могло бы прозвучать дико двусмысленно, если бы не ее заурчавший в этот миг живот, своим жалобным протяжным звуком
