это опудало?
– Триста! – выпалил Костя и показал почему-то все десять пальцев.
– Ого!
– Вместе с ящиком! – купеческим жестом продавец указал на тару, но видя, что и это не действует, он нагнулся к карликовскому уху и прошептал:
– Как другу детства, отдам за 295!
– Пошел ты,– карлик натянул Косте на голову его вязаную шапку с бубоном и собрался было уходить, но Семенко его остановил:
– Погоди! У меня же разные есть! Посмотри всех!
Карлик лениво оглянулся, и Костя размотал тряпки с другого ящика:
– У меня много еще есть, разных. Живые, правда, дороже.
Буцефал почувствовал дурноватый запах из ящика и ему стало не по себе. Преодолевая тошноту он заглянул внутрь и увидел копошащееся месиво. Ему стало совсем плохо, а неунывающий продавец-садист все гудел и гудел над ухом:
– Смотри какой товар! Обалденный! Свежайший! Сам лично ловил, все утро. Некоторые подавились правда, но все равно еще прекраснейшие.
Наугад он вытащил пару дохлых, уже задубевших котов мусороподвальной породы и выложил перед потенциальным покупателем.
– Чучела из Германии! – торжественно произнес Семенко. Карлик содрогнулся. Тут одно из чучел дико взвыло и вцепилось Косте в морду. Тот тоже завопил, разжал руки и свалился на ящик. Оттуда с визгом, мяуканьем, гавканьем рванули ранее спрессованные безжалостным продавцом звери.
Караул! Грабят! – закричал Семенко, а карлик цинично улыбаясь, вытянул из-за пазухи свой журнальчик и сунул его под Костин стульчик.
Не расстраивайся, Сема, надо тебе на крупняк переходить, нечего на мелочевку размениваться. На вот, почитай на досуге!
Костя шмыгнул носом и потянулся к журналу, а карлик с довольным видом сунул руки в карманы клифта и насвистывая ушел с чувством выполненного долга.
ОДИН ДОМА
31 декабря Петр Иванович Рожок возвращался домой поздно. Настроение было препаршивым, как и весь прошедший день. Снега не было и в помине, погода была осенней, мерзкой. Ему хотелось есть и спать. А до дома было еще минут пятнадцать ходьбы по пустынным просторам Триполья. Он шел погруженный в свои невеселые мысли и вдруг его внимание привлек странный шум со стороны пустыря, словно железо стучало по стеклу. Петр Иванович помотал головой, но назойливый стук не исчез, Рожок остановился и стал помимо воли всматриваться в темноту. Примерно через минуту из-под земли появилась чья-то голова. Петр Иванович замер как вкопанный, и вскоре смог наблюдать, как пред его замутненные страхом очи, по частям предстает, вылезающий из ямы Костя Семенко собственной персоной. Он сопел и втыкал в яму деревянный, сделанный из отломанных где-то веток, кривой крест.
«Напугал, придурок!» – про себя подумал Петр Иванович, а вслух спросил:
– Эй, ты что там делаешь?
Тринадцатилетний придурок степенно обернулся и ответил, утирая пот с лица:
– В солдатиков играю дяденька Петр Иванович…
– А крест зачем?
– Померли мои солдатики,– со вздохом пояснил Костя и стал медленно засыпать яму землей. Рожок подошел ближе и глянул вниз, его стошнило. На дне ямы валялось шесть дохлых кошек со свернутыми шеями и с пришитыми на спину суровыми нитками солдатскими погонами. Семенко сыпал на них землю и тихонько напевал:
– День Победы, как он был от нас далек…
Рожок с трудом справился с рвотными позывами и тихо матерясь зашагал домой…
А Костя между тем завершил свой титанический труд и тоже поплелся к себе. Байзеля дома не было, тот бухал с друзьями. Зато дома был суп с горохом, и Костя его поел. Настроение немного улучшилось, и Семенко стал глядеть в темное окно. Кроме недовольных голубей за окном никого не было. Голуби были худые и наглые, они стучали когтями по подоконнику и хлопали крыльями. Костя высунул в форточку руку с хлебными крошками, желая подманить хитрую птицу, но только какой-то глупый и не особенно осторожный голубь обратил на нее внимание, сработал гороховый суп. От громкого желудочного звука голубь забил крыльями, стекла задрожали, а крошки высыпались из ладошки. Разозлился Костя, стал петарды в окно бросать. Одинокие прохожие были счастливы. Насмеявшись вволю, удовлетворенный Семенко пошел смотреть телевизор. Попался ему фильм ужасов. Через некоторое время Косте стала мерещиться всякая чертовщина новогодняя. Снегурки с зубами как у вамприров, деды Морозы каличные с кинжалами кривыми. Плюнул он в сердцах и принялся каналами клацать. Наконец, нашел на УТ-2 каких-то депутатов и успокоился на том. Придремал.
Проснулся он оттого, что снова захотелось есть. Судя по часам уже наступил Новый Год, но кататься на ленинских горках не хотоелось. Костя доел суп и пошел смотреть в окно. А под окном как раз Якорь с Маргулисом выпивали. Решил семенко над мужиками подшутить. Высунулся наружу и стал орать диким голосом:
– Дядя Якорь, дядя Маргулис, помогите пожалуйста, пожар у меня случился!
Те ж выпивши, значит добрые, отчего же придурку не помочь? Влезли на 14-й этваж без лифта и давай в двери ломиться. А двери закрыты. Стоят орут: «Семенко! Семенко!»
А из под дверей дым, Костя дымовуху зажег для правдоподобия. Че делать? Спасать надо.
– Открывай! – мужики орут, а Семенко молчит.
Стали двери ломать, может задохся придурок. Пока выломали, уже и дым рассеялся. А Костя выходит как нив чем не бывало и орет:
– Спасите! Грабят!
Те: «Чего орешь?» А Костя:
– Убирайтесь вон! Это мой дом!
– Пожар где? – люди спрашивают,– ты ж сам нас звал, идиот.
– Я вас не звал. Убирайтесь, вы сами пришли, двери мне сломали…
– Холи с ним, придурком, разговаривать,– говорит Якорь,– пошли Васька допивать.
– Куда это вы собрались? – Костя спрашивает.– Никуда я вас не отпускал. Сейчас участковый придет, будем документ составлять, как положено,– и пистолет на них байзелев наставил.
Опешили мужики, кто его знает дурака, пристрелит на фиг и объясняйся потом.
– Лады,– Якорь говорит, а сам аж кипит в возмущении праведном,– мы тут на скамеечке посидим в прихожей, а ты сходи в окошко глянь, может уже милиция приехала.
– Нет уж, дядя Якорь,– Семенко отвечает с ухмылочкой неприятной,– милиция и так приедет, я им адрес назвал, уж поверьте.
«Ах, ты сучонок!» – думает Володя,– «Ну да ладно, проучу я тебя!»,– и говорит:
– Ты нам хоть телек включи, а то скучно так просто сидеть.
– А мне Байзель не разрешает,– отвечает Костя,– от телевизора глаза портяться, я вам лучше сам спою для веселья.
– А ушки у нас не попортятся? – спрашивает Якорь, сжимая кулаки.
– Нет, у Байзеля же не портятся, а я ему часто пою,– отвечает наглый малолетка и поет песню про любовь:
Потому что я люблю тебя,
Потому что я люблю тебя,
Я сержант Бертрам…
– Ну и песни у тебя, Костинька! – присвистнул Якорь изумленно.
– А это специальная песня,– объясняет тот,– я ею участкового вызываю, чтоб он побыстрее пришел, а вообще вас дядя Якорь, я может быть и не буду в милицию сдавать. Если вы меня взятками новогодними одарите.
– Это какими же?
– Ну вы же взрослый человек, – помахивает пистолетом Семенко,– и таких элементарных вещей не знаете!
От возмущения
