Она подняла глаза. На шелковом пологе кровати красовалась живописная сцена: смущенная лесная нимфа, убегающая от сатира. Она и Д'Ажене? На заднем плане была изображена другая пара: смеющаяся нимфа, убежавшая от своего преследователя.
Как она завидовала этой нимфе! Она взглянула на часы, стоявшие на каминной доске, – фарфоровую статуэтку Артемиды, побеждающей своего дерзкого возлюбленного. Она перевела взгляд на письмо, зажатое в руке. «Каким должен быть мой ход, Д'Ажене? Ты думаешь, что это игра, но это – дуэль». Она сощурила глаза и провела уголком сложенного листа по нижней губе. «Дуэль…»
Она приподнялась на локте. В голове у нее зазвучал громкий голос ее брата Кристофа: «Отвлекающий удар и отступление, Эл! Отвлекающий удар и отступление. Заставь врага подойти поближе».
Она горько рассмеялась. Ей определенно удалась та часть, что была связана с «отступлением». «А теперь, – подумала она, скользя пальцем под печать и ломая ее, – только бы справиться с отвлекающим ударом».
Она развернула плотный лист белой бумаги. На колени посыпались лепестки дамасской розы. Их аромат наполнил комнату. Лист был чистым – за исключением изящной буквы «А» в правом нижнем углу.
«Touche, – подумала она, – но это еще не первая кровь, Д'Ажене. Такая честь выпадет мне».
В замке Дюпейре было двое клавикордов, и Ахилл прошел через несколько залов ко вторым. Первые, сделанные в Германии, стояли в большой музыкальной комнате, обычно шумной, заполненной флиртующими мужчинами и женщинами, в комнате, которую, как он знал, венгерская графиня по возможности избегала.
Приблизившись к украшенной витражами двери, граф услышал звуки незнакомой мелодии. Он повернул ручку и вошел, не пытаясь казаться незамеченным, но и не привлекая к себе внимания. Он никогда не изменял своей привычке отдаваться воле Судьбы; он относился к ней, как к любой смертной женщине, потому что подарки Судьбы были дорогими, редкими и зачастую интригующе неожиданными.
Комната была слишком мала для замка, а благодаря ширме, отгораживающей аккомпанирующих музыкантов, она казалась еще меньше. Ахилл сел на ближайший стул, намереваясь послушать игру графини Баттяни. Он наблюдал, как она внимательно смотрит в раскрытые перед ней ноты. Заметив вазу с розовыми лепестками, стоявшую на клавикордах, граф удивленно поднял бровь. Должно быть, она посылала за ними слугу, чтобы добавить к тем, которые он прислал. Этот жест не говорил ни о ее излишней скромности, ни о сентиментальности, и это порадовало его больше, чем ему того хотелось.
Фальшивая нота заставила Элеонору остановиться. Она склонила голову набок и повторила фразу более медленно. Несмотря на то, что она разучивала новый отрывок, ее пальцы двигались быстро и уверенно. Она повторяла его снова и снова, каждый раз увеличивая скорость, пока ей не удалось исполнить его в темпе аллегро, в котором он и был написан. Затем без всякого перехода она заиграла все еще раз с самого начала.
Это был отрывок, которого Ахилл не слышал раньше, но стиль показался ему знакомым. В голове мелькнула догадка: скромная графиня, должно быть, имела связи с далеко не таким скромным двором Вены, где Бонни служил придворным музыкантом. Он нахмурился, подумав о том, что еще не все фигуры расставлены на их игральной доске.
Еще одна фальшивая нота.
– Ну вот! – воскликнула она и повторила несколько последних тактов экстравагантной и чрезвычайно трудной концовки «Ступени к Парнасу» Фукса. Закончив игру, ее руки взмыли в воздух. – Видите, мистер Бонни, я могу сыграть несколько отрывков.
– Готов поспорить, что больше, чем «несколько», – сказал Ахилл и с удовлетворением увидел, как она вздрогнула от неожиданности. Она не подозревала, что он здесь. Прекрасно. Женщина, которая способна настолько увлечься музыкой, может со временем увлечься и им. Хотя бы ненадолго. – Мадам, ваша игра талантлива и вдохновенна, – добавил он. – Два качества, которые я особенно люблю.
Графиня поднялась со стула и встала рядом с клавикордами, положив одну руку на инструмент, словно певица, собирающаяся исполнить сольный концерт.
– «Вдохновенна?» Скорее, сдержана, месье, – сказала она и медленно опустила взгляд, на мгновение задержавшись на вазе с розовыми лепестками, – или это ему только показалось, – это качество вы тоже любите? – спросила она, подняв глаза.
– Иногда, мадам. – Он встал и подошел к клавикордам. – Гнев может согреть кровь не хуже любого другого чувства. – Ахилл поворошил лепестки, и несколько из них упало на полированную поверхность. Он размял один лепесток и помахал ладонью перед носом. – Но не только гнев согревает кровь.
Ему показалось, что она покраснела, но день близился к вечеру, и он мог ошибаться. Элеонора отвернулась и, к его удивлению, хихикнула.
– По-моему, гнев скорее порождает паралич, чем страсть. А вот музыка…
– Ах, мадам, вы читаете мои мысли. – Он сел за клавикорды и стал играть пьесу Фукса с самого начала.
Звуки первого такта заставили Элеонору повернуться.
– Вы играете? – спросила она, не скрывая своего удивления.
– Когда выпадает такая возможность, мадам. – Его пальцы быстро бегали по клавишам. – И иногда даже на клавикордах. – На этот раз она действительно покраснела, и он остановился на середине такта.
Элеонора оперлась на полированную деревянную крышку.
– Прошу вас, продолжайте.
Сейчас ее лицо было близко. Ее рот слегка приоткрылся в ожидании продолжения.
– Хорошо, – сказал он с легкой усмешкой, скользнув взглядом по ее пышной груди, выдающейся над туго затянутым корсажем бледно-голубого платья. – Наклонитесь поближе, – попросил он, и она подчинилась.
Он играл короткий отрывок, полный малых терций. Звуки легко парили над ним, проникали сквозь него. Будь он один, он закрыл бы глаза, наслаждаясь хрупкими образами, которые рождали в нем звуки.
Заслушавшись, Элеонора положила голову на руку, взгляд ее обольстительных зеленых глаз из-под полуопущенных ресниц смягчился. На ее коже цвета слоновой кости вспыхивали золотом длинные лучи позднего послеполуденного солнца. На грациозную шею опустился локон.
Он представил, как капелька сока медленно стекает по этой изящной, длинной шее, как он слизывает сладкую влагу с ее кожи. Он удержался, чтобы не поцеловать ее в беседке, но скоро эта преграда исчезнет, пообещал он себе, 'потому что вкус страсти на ее теле будет слаще любого плода.
– Вам знакомо это? – спросил Ахилл, взяв малый терцаккорд. И вопросительно посмотрел на графиню: знает ли она, что означает эта особая последовательность звуков?
Она покачала головой, все еще поглощенная музыкой. Граф резко прервал игру.
