Доре несвойственны глупые представления о любви. Папа Джон и матушка Элизабет никогда не говорили о взаимной любви, но жили очень дружно. Вот и они с Дэвидом так заживут. Она все еще не избавилась от ужасающих воспоминаний о «любви» родной матери к ее отцу. Если это и есть любовь, то ей такая не нужна. Квакеры совершенно правы, питая отвращение к насильственным животным страстям. С квакерами Дора чувствовала себя в безопасности. Они добрые, разумные люди, и девушка всячески старалась походить на них. А если она выйдет замуж за Дэвида, то окончательно станет своей в их среде.
Она все еще в страхе просыпалась по ночам из-за того случая, что произошел вскоре после смерти матушки Элизабет. Когда она вернулась после похорон, то увидела, как отец Пэйса и его адвокат невозмутимо роются в столе папы Джона в поисках законного документа, определяющего ее наследственное право на ферму. Они нашли бумаги, которые приемные родители держали в сундуках, когда-то принадлежавших ее матери. В этих бумагах значилось настоящее имя Доры. Карлсон Николлз хотел сразу же написать в Англию и известить о случившемся ее родственников, Дора не обладала красноречием, но как-то ухитрилась уговорить его попридержать бумаги. Она все еще помнила, денно и нощно, о прошлом, и эта память не давала ей покоя. Дора сомневалась, что графу вообще есть дело до того, жива она или нет, но у нее самой не было ни малейшего желания напоминать ему о себе. Она ни за что не желала возвращаться в замок кошмаров.
Дора помахала работникам, снова занявшимся делом, и направилась к Большому дому. Надо пройти чуть меньше мили. И ноги не так охотно слушались ее, как обычно. Семья со дня на день ожидала приезда Пэйса, и ей лучше побыть где-нибудь подальше, когда он услышит новость. О помолвке еще не объявили, но, очевидно, это сделают во время бала на следующей неделе. Джози Энндрьюс выходит замуж за Чарли, старшего брата Пэйса.
– Но почему, Джози, почему? Я думал, мы понимаем друг друга. На следующих выборах в суд я выставлю свою кандидатуру. И я думал, ты всегда будешь со мной. Что случилось?
Полные горечи слова были сказаны очень тихо, их едва можно было расслышать из-за неумолчного стрекотания сверчков и кваканья лягушек, наполнявших чистый ночной воздух. Человек во фраке с ничего не понимающим видом провел рукой по своим густым волосам, не глядя на легкую женскую фигурку с обнаженными покатыми плечами. В этот темный угол веранды свет и звуки музыки из бального зала почти не проникали.
– Я больше не могла ждать, Пэйс, – прошептала девушка, то скрещивая руки на груди, то снова их опуская. – Сегодня мне исполнилось двадцать. Я давно, по общему мнению, должна быть замужем. У всех моих подружек есть дети. А ты все время откладывал исполнение обещания. А теперь все толкуют, что вот-вот начнется война, и ты так жарко и пространно отстаиваешь идеи объединения Севера и Юга, что тебе даже некогда написать мне письмо. Больше я ждать не могу. Да ты и не хочешь жениться, Пэйс. Тебе больше всего интересно болтать со здешними глупцами и уговаривать их идти воевать. И самое плохое, тебе, очевидно, это удастся, и тогда ты тоже отправишься воевать.
– Война все равно неизбежна, Джози, – раздраженно проворчал Пэйс, снова взлохматив рукой волосы и зло глядя на освещенный бальный зал за спиной девушки. – Но ведь я тебе сказал, что хочу заняться юридической практикой, а вовсе не спешить на войну.
– Мои друзья и семья живут здесь, – тихо сказала Джози, – и я хочу остаться с ними.
Сердито оскалясь, он, наконец, взглянул на нее:
– Нет, у тебя другое на уме. Ты хочешь жить в Большом доме, полном слуг. Скажи об этом прямо и откровенно, Джози. Чарли может дать тебе несравненно, чертовски больше, чем я.
Она нервно переплела пальцы, избегая его взгляда.
– Чарли не похож на тебя, Пэйс. Он не сходит с ума от злости, потому что ему не нравится, как устроен мир. Он добрый и внимательный. Он мне дарит цветы. И помогает моему папе, с которым случился удар. Я тянула и не соглашалась так долго, как только могла, Пэйс. Но больше не могу тянуть. Нет никаких убедительных причин.
Мужчина в элегантном фраке рассмеялся, и этот дикий звук был бы более уместен в джунглях, нежели в цивилизованной обстановке. Он перестал теребить волосы и мрачно улыбнулся:
– «Добрый и внимательный»! Это Чарли-то! Джози Энн, ты поплатишься за свою глупость, и не берусь сказать, как дорога будет цена. Однажды ты будешь сидеть здесь, в этом Большом доме, и смотреть на проклятые акры – вашу с Чарли совместную собственность, и вот тогда ты вспомнишь эту ночь и свои слова. Я больше не буду пытаться убедить тебя передумать. Я вижу, что ты приняла решение, не такой уж я дурак. Но я бы даже злейшего врага предупредил, чтобы он не делал ничего подобного, не связывался бы с Чарли, как собираешься сделать ты.
Пэйс сжал кулаки и кивнул в сторону ярко освещенных окон:
– Иди, ступай туда и слушай, как и о чем говорят Чарли и мой отец. Слушай внимательно. Не обращая внимания на их любезные манеры. Улучи момент и понаблюдай, как они ведут себя, когда думают, что ты их не видишь. И запомни: яблоко от яблони недалеко падает. Может, я злюсь на мир. Может, я чересчур много дерусь и много в жизни теряю. Может, я такой же глупый и неотесанный, как те, кто все это время ухаживал за тобой. Но я никогда не скрывал, что я тоже яблоко с этого дерева, не то, что Чарли. И запомни, Джози Энн, – никогда в жизни не вымещал свою злость на тех, кто слаб и беззащитен.
И Пэйс шагнул в темноту, прежде чем Джози опомнилась от потрясения и собралась с мыслями. В негодовании она яростно топнула маленькой ножкой и вернулась в зал. Что он о себе возомнил, почему несет такую несусветную чушь? Если это все, что он может о себе сказать, тогда, значит, она счастливо от него отделалась.
Закусив губу, Дора попятилась от окна. Она вовсе не собиралась подслушивать их разговор. Девушка слушала музыку. Религия приемных родителей воспрещала танцевать, но Дора ничего не могла поделать, музыка будоражила ее душу, вселяла одновременно и волнение, и жажду жизни. Особенно ей нравился плавный ритм вальса. Она могла слушать его всю ночь. Ей совсем не хотелось спускаться вниз и восхищаться элегантными вечерними платьями и черными фраками, которые грациозно плыли по украшенному цветами залу. Ей доставляла удовлетворение сама возможность слушать музыку.
Но, стоя у окна над верандой, она слышала гораздо больше. Все она не разобрала. Пэйс говорил тихо и ядовито. Джози отвечала немногословно. Однако суть разговора ясна. И Дора почувствовала также их потрясение и уязвленность.
Дора обернулась и взглянула на женщину, спящую в кровати у стены. Харриет Николлз в преддверии бала приняла снотворное питье, объяснив, что иначе из-за шума не сможет уснуть. Но никто ей заранее не предложил встать, помочь одеться и спуститься вниз, чтобы встретить гостей. Никто и не предполагал, что она захочет покинуть свою комнату. Да и Харриет сама не предприняла никаких попыток. Доре хотелось бы знать, давно ли мать Пэйса находится в таком состоянии, но ей внушали с детства, что задавать личные вопросы неучтиво.
