Читаем без скачивания Пришла подруга - Нонна Само

Сама Шура-Агнесса окончила геолого-разведочный институт и что-то там разведывала в каком-то НИИ, который благополучно в новые времена развалился, и она оказалась без работы. Устраивалась то там то сям, даже в цирке работала («А в цирке-то что делала?» – это я, а она: «Администратором», потом, правда, она говорила, что была жонглером, а потом выяснилось, что контролером, билеты проверяла). К моменту нашей с ней встречи она работала в сберкассе: там она сначала выдавала пенсии, а потом ее повысили – меняла валюту. Но все это, конечно, не то, временно, поскольку «выпала из своего круга, а что может быть хуже?».

И вот теперь, поставив диагноз, сформулировав ситуацию – «носик-ротик-оборотик сейчас не носят», – сидела в кресле и развивала свою мысль дальше. А сейчас было вот что. «Носят» сейчас имидж. Надо его иметь, вернее, создать, поскольку имидж – это не то, что имеешь, а то, что создаешь, некая виртуальная реальность. Итак, имидж на выбор: во-первых, «деловая женщина». И сразу – стоп. Деловая женщина должна иметь «дело». А менять рубли на доллары и наоборот – это не «дело», если только ты не президент банка, а она не президент. Значит, «деловая женщина» не проходит. Второй вариант: «роскошная женщина» или «роковая женщина». Тоже – мимо. Типовая двухкомнатная квартира в блочном доме да полуразвалившийся «жигуль» – какая уж тут «роскошная женщина». Наконец, остановилась на «богемной женщине». Это, если поднапрячься, может получиться.

Тут прервемся, чтобы сообщить, что жила Агнесса не одна в своей квартире, а с сыном-студентом. Мужа у Агнессы не было, и поясним – почему. Вроде бы пояснять не надо – подумаешь, удивила – есть сын и нет мужа, да это у каждой второй: разошлась, развелась, умер, в конце концов, делов-то. Но у Агнессы было все не так просто. Муж у нее исчез, когда сын учился в первом классе. И не просто исчез. Муж работал в Афганистане, что он там делал – Агнесса не распространялась, по ее намекам – работал в разведке (папа-англичанин, ау!). А когда эта заваруха с Афганом кончилась, он не вернулся. И никто ей ничего не говорит. Вроде как пропал без вести. Но она узнала (от кого – молчок, говорить не имеет права, а то погубит того, кто ей сказал), что он остался в Афганистане, принял ислам, поменял имя (был Игорь, стал Иса), и это все, что она могла выяснить, да и то неофициальным путем. Это теперь таких случаев немало, насчет принятия ислама и прочее, а тогда – просто обухом по голове. И непонятно – то ли задание такое получил от нашей разведки, то ли еще чего. Сиди и гадай. Но больше она ничего о нем не знает, не ведает. А сыну-студенту сказала, что отец погиб, нечего мальчика нагружать такими проблемами. Мальчик был сейчас, даром что восемнадцать лет, здоровым таким мужиком, называл мать «Агнесса», она так велела, вроде бы не мать – сын, а сестра – брат. Всем, особенно мужчинам, Агнесса говорила, что ей тридцать лет, а они верили, мужики вообще в возрасте мало чего понимают. А может, не верили, значения не имеет. Но все это было давно, я имею в виду историю с исчезновением мужа Игоря-Исы, а я наткнулась на Агнессу, когда она сидела в своей сберкассе и искала способ как-то расцветить свою скучную серую жизнь и вырваться в другой круг посредством удачного имиджа.

Итак, остановившись на «богемной женщине», Агнесса перво-наперво принялась за «построение декорации». Она вытащила из большой комнаты и запихнула в маленькую к сыну-брату платяной шкаф, стол отдала соседке, и в большой комнате получилась «студия», так она ее называла. В углу – тахта под лоскутным покрывалом, на ней роман на английском языке (английский Агнесса не знала, но кто это знает, пусть лежит для интерьера), на полу – циновки, а посередине – мольберт. Агнесса говорила, что в детстве посещала изокружок в доме пионеров, так что краски разводить умела и с кисточкой обращаться тоже, и села она малевать разные картины. Писала она, как объяснила, «примитивистским стилем». Это значит, например: точка, точка, два крючочка и т. д. В общем, «получился человечек». Рядом по тому же принципу рисуется коровка, или собачка, или еще что, сзади речка или озеро, а на горизонте – лесок. Я ничего в живописи не понимаю, но мне казалось, что такое нарисовать может всякий. Агнесса сердилась, объясняла, что так рассуждают только ничего не понимающие в искусстве люди, «образованцы», и хуже того, что все мнят себя специалистами в живописи, и в литературе, и в медицине и т. д. Я не спорила, потому что не считаю себя, как уже сказала, специалистом в живописи, и Агнесса сто раз права, что сейчас всякий знающий грамоту считает, что может написать роман, только, мол, времени у него, бедного, нет. Так что Агнесса рисовала своих коровок и собачек, вешала на стены и приглашала гостей в свою «студию». Она даже устроила «среды», где, по ее замыслу, должны собираться люди «ее круга».

И действительно, по средам, равно как и по другим дням, к ней забредали какие-то личности, всякие непризнанные гении со своими дамами. Дамы приносили в своих торбах выпивку-закуску, и вся эта «богема» неслабо «оттягивалась», мало обращая внимания на Агнессины шедевры (что ее, кстати говоря, почти не волновало) и совсем не ведя разговоры «о высоком», как задумывалось. Все это не входило в планы Агнессы, она совсем не ожидала, что ее дом превратится чуть ли не в притон, куда ежедневно вваливалась толпа мало и совсем незнакомых ей людей, которые ни к какому искусству, как выяснялось в процессе пьянки, отношения не имели. Кто-нибудь почему-то застревал у нее, впадая в многодневный запой. А ведь это притом, что Агнесса, кровь из носа, к восьми должна бежать в свою сберкассу и сидеть там весь день, пересчитывая рубли и доллары, проверяя, не фальшивые ли, что требовало максимум внимания. А какое там внимание, когда в башке – что там дома, ну, украсть, кроме шедевров, особенно нечего, так ведь алкоголик за бутылку и сапоги ее последние вынесет, да и дом может спьяну сжечь, да и привести кого ни попадя. Вот такая вместо «своего круга» получилась жизнь, и таким вот неожиданным боком повернулся к ней имидж «богемной женщины», будь он неладен.

В общем, Агнесса пришла ко мне, и теперь уже я пыталась «формулировать», мол, гони их всех в шею, а что тут еще сформулируешь? Кроме того, сын-брат в ее отсутствие и в присутствии загадочных алкашей начал к рюмке пристраиваться, а когда она пыталась вразумить его хорошей оплеухой, заявил, что ему надоело выносить бутылки и убирать грязь за ее гостями, и что ему хочется горячих щей (это в восемнадцать-то лет!), и что он вообще скоро женится и приведет свою законную жену на свою законную жилплощадь, чтоб хоть кто-то о нем заботился. Передо мной сидела неприбранная женщина с устало поникшими плечами, кое-как заколотыми на затылке волосами, с венозными ногами, у которых валялась хозяйственная сумка с выкатившимся кочаном капусты. «Ладно, – вздохнула она, – живы будем, не помрем», – и тяжелой походкой потащилась домой готовить сыну щи, «а то ведь действительно приведет неизвестно кого».

И вдруг… В общем, появляется на ее горизонте принц. Ну, принц не принц, а, как теперь говорят, спонсор, но Агнесса его называет «меценат», этакий Морозов-Щукин-Третьяков в одном лице. Очень хочет ей помочь, открыть для нее галерею (о, волшебное слово!), где она будет выставлять и продавать свои картины и вообще собирать настоящих художников, открывать таланты и поддерживать их своим галерейным плечом. Но денег у него, у этого мецената, не много, купить галерею он не может, а помочь делом – да, может, просто рад и готов хоть завтра. План, значит, такой. Он дает кому-то взятку и устраивает ее директором магазина «Галантерея», причем магазин этот государственный. В штате, кроме нее, продавщица и уборщица. И вот через какое-то время она этот магазин приватизирует, и трудовой коллектив (а значит, и она в том числе) становится владельцем магазина, а если смотреть шире – недвижимости в центре города. Он, Щукин-Третьяков, делает там небольшой ремонт, и она открывает свою галерею «Агнесса». Такое вот предложение. Она сначала обрадовалась, да что обрадовалась – у нее просто дух захватило от таких перспектив, а потом испугалась. Она сказала, что ничего не понимает ни в бумагах, ни в документах, но меценат успокоил, что ничего делать ей особенно и не потребуется, поскольку у него есть бухгалтер, «своя в доску баба», которая и будет заниматься бумажками и прочей писаниной, а Агнессе надо только представительствовать и встречать посетителей и покупателей. Ну разве можно от такого отказаться?

Я, правда, чего-то боялась, но «сформулировать» – чего – не могла, а Агнесса сформулировала, что, мол, новые времена – новые песни, и что галерея – это мечта всей ее жизни, и вообще, кто не рискует – тот не пьет шампанское!

Итак, галерея «Агнесса» открылась, сама хозяйка в каких-то хитонах, в чалме на голове и браслетах на запястьях встречает гостей, надо сказать редких, да и те почти ничего не покупают, но она все равно на седьмом небе от счастья, тем более на еду им хватает. Правда, галерея ее не кормит, а кормит, точнее, не дает умереть с голоду сам меценат, подбрасывает кое-что.