Читаем без скачивания Серьга удачи знаменитого сыщика Видока - Мария Спасская

Свернув за угол, Видок обнаружил оцепленное лентой место преступления и полицейского, топчущегося перед подъездом. Сыщик приподнял ленту, поднырнул под неё и устремился к тоскующему стражу порядка.

– Приветствую вас, Жинераль, – бодро окликнул он юношу, приближаясь к хорошо знакомому подъезду. – Не обессудьте, любезный. Господин Анри поручил расследование этого дела мне.

– День добрый, месье Видок, – растерянно промямлил служивый, с недоверием поглядывая на оживший труп. Тело увезли всего несколько минут назад, и полицейский не мог взять в толк, каким это образом покойник смог не только ожить, но и, преисполненный сил и энергии, примчаться на место преступления, чтобы вести расследование собственного убийства.

– Покажите, где лежало тело, и можете отправляться в участок! – распорядился Эжен Франсуа. И сердито добавил: – Все следы затоптали, остолопы!

– Не было тут следов, – обиженно протянул блюститель порядка. – Вы лежали… В смысле, задушенный лежал на мостовой перед дверью подъезда, а рядом с ним валялось портмоне.

– Пустое?

– Ну да, пустое. Но убийца не был грабителем, хотя бумажник и обшарил. Деньги и ваши документы он оставил рядом с телом. Вытряхнул содержимое кошелька на мостовую и ничего не взял. Должно быть, что-то искал.

Видок похлопал себя по карману, словно убеждаясь в целостности собственных вещей, и угрюмо взглянул на жандарма.

– Чем задушили покойного?

– Что, господин Видок, на себя верёвочку примеряете? – ехидно прищурился парень, так же, как и все сотрудники парижской полиции, недолюбливающий ретивого лизоблюда, увивающегося вокруг Жака Анри. – Вот она, удавочка, – полицейский широко улыбнулся и помахал перед Видоком обрывком ткани, скрученной жгутом.

Намётанный глаз бывшего каторжника тут же отметил невероятное сходство мешковины удавки с полотном смирительных рубах, применяемых в Бисетре. Внутри у Видока похолодело. Беглый безумец Алехандро Гомес, о котором упоминалось в полицейском отчёте, обрёл вполне конкретное лицо. Забыв о полицейском, растерянно застывшем с удавкой в руке, Видок шагнул на проезжую часть, решительным взмахом остановил проносившийся мимо экипаж и, взобравшись внутрь, приказал:

– В замок Бисетр.

Экипаж сорвался с места и покатил в сторону окраины. Мимо окон кареты потянулись унылые дома с мокрыми от недавно прошедшего дождя стенами. Видок не любил этот смрадный город. Насквозь прогнивший, как умирающий от сифилиса чахоточный старик, Париж был напичкан пороками тайными и явными. По узким грязным улочкам бледными тенями бродили заразные проститутки, безумными глазами глядели из окон морфинисты, и старые сластолюбцы волокли в свои логова ничего не подозревающих детей, готовых на всё ради обещанного пирожного. Если бы мог, Эжен Франсуа, ни на секунду не задумываясь, покинул бы столицу. Бежал бы отсюда подальше, чтобы не видеть и не слышать о преступлениях, настолько ужасных, что в жилах стыла кровь. Но он не мог. Не мог, ибо должен был доказать всем, и прежде всего самому себе, что он не банальный преступник, а избранный, поставленный Господом Богом на борьбу с пороком.

За пределами Парижа булыжная мостовая сменилась просёлочной дорогой, и экипаж, до того размеренно покачивающийся на рессорах, запрыгал на ухабах. Вскоре на горизонте, на холме Вильфюиж, показалось величественное серое строение, состоящее из крепостных стен и башенок. В конце тринадцатого века эта земля была куплена епископом Винчестерским, исполнявшим обязанности английского посла в Париже. Посланник построил здесь дворец, который назвал Винчестер, в устах местных жителей преобразовавшийся в Бисетр. Во время англо-французской войны имение было конфисковано, а в опустевшем замке поселились знатоки оккультных наук, и по ночам, если верить слухам, принялись вызывать не кого-нибудь, а самого дьявола. Чтобы пресечь сношения с нечистой силой, король Людовик Тринадцатый перевёл сюда из города лечебницу для сирых и убогих, оскверняющих своим видом взор парижан. Тогда же в народе появилась песенка:

Домовые, вурдалаки,Прочь теперь отсюда, нечисть…С той поры, как здесь больница,ваши ужасы смешны,Но чудесна перемена:Всех, кого водой святоюНе могли спугнуть отсюда,Разогнало появленьеЭтой нищей голоты…

В восемнадцатом столетии в Бисетре опять случились перемены – во внутреннем дворе замка разместили, вдобавок ко всему, пересыльную тюрьму. Таким образом, наружные стены замка служили оградой для дома призрения, далее следовала стена сумасшедшего дома, а во внутреннем дворе размещались заключённые. Какой-то из уцелевших героев бесславного наполеоновского похода в Россию выхлопотал разрешение и открыл под больничной стеной кабачок с красноречивым названием «По возвращении из Кремля», уменьшившееся до ёмкого «Кремлей». Это заведение скрашивало не только унылые будни стариков и безумцев, чудом разжившихся монеткой, но и заточение приговорённых к каторге. При виде показавшейся на горизонте серой громады замка у Видока больно сжалось сердце – об этом месте у него остались самые тяжёлые воспоминания.

Стоило партии каторжников, среди которых был и Видок, переступить порог внутреннего двора, где размещались казематы, как около шестидесяти заключённых прекратили играть в барры и тут же обступили вновь прибывших, рассматривая их замысловатые оковы. Явиться в Бисетр с подобными украшениями было делом почётным, а заслужить такие мудрёные браслеты можно было только неудавшейся попыткой дерзкого побега. Такая попытка действительно имела место, и слава о ней уже успела докатиться до стен пересыльной тюрьмы. Каждому хотелось услышать рассказ о подвигах героев из первых уст, и Эжена Франсуа, как известного зачинщика подобных дел, буквально рвали на части, предлагая угостить. Деньги на выпивку и закуску в Бисетр приносили подружки сидельцев, свободно проходившие в кабачок и пирующие там вместе со своими приговорёнными к заключению приятелями.

Справедливости ради стоит заметить, что заключённые и сами неплохо зарабатывали. При помощи чиновников они рассылали так называемые «Иерусалимские письма», в которых «раскрывали тайну» несуществующих богатств доверчивым простакам, жалуясь на злодейку-судьбу, по воле которой автор письма – «камердинер бежавшего от революции маркиза» – оказался в больнице Бисетра. Если простак клевал на приманку, то тут же выяснялось, что «камердинер» заложил служителю лечебницы чемодан с двойным дном, в котором находится план местности с зарытыми сокровищами. Требовалась сумма в тысячу франков, чтобы выкупить багаж и карту.

На сто разосланных в далёкие кантоны посланий ответов приходило примерно двадцать, что давало возможность ловкачам неплохо себя чувствовать, пропивая дармовые денежки в «Кремлей». Надзиратели смотрели на эти забавы сквозь пальцы, полагая, что дураков надо учить, и считая «Иерусалимские письма» наименьшим из зол, на которые способны арестанты. По той же причине допускалось производство фальшивых монет по два су, в одно время наводнивших весь Париж. А вот другие промыслы обитатели Бисетра тщательно скрывали от тюремщиков, ибо за них грозила неминуемая кара. Тайком в камерах с невероятным искусством подделывались паспорта, изготовлялись пилки для распиливания оков и вытачивания ключей. Там же плелись фальшивые накладки для волос, ибо беглых каторжников легче всего узнать по их бритым головам. В общем, к услугам Видока и его друзей было отлично налаженное тюремное производство аксессуаров для побега, и новый рывок на свободу был только вопросом времени.

Москва, 199… год

Лазарева раздражала меня с самого первого дня. Как только я поступила в университет, так сразу и стала раздражать. Да нет, пожалуй, ещё раньше. Ещё на подготовительном отделении. Эти круглые очки, мальчишеская стрижка на выкрашенных перьями волосах и тонкие ноги в обтягивающих джинсах – кошмар да и только! Лазарева без конца жуёт жвачку и курит в туалете – две отвратительные привычки, за которые я готова убить. А может, я так не люблю Лазареву потому, что она всё время крутится рядом с Глебом.

Честно говоря, Глеба Белозерского я заметила не сразу. Престижный вуз, новые друзья – шум, гам, веселье. Где там смотреть по сторонам! Первую неделю сентября я обращала внимание лишь на двух крепких мужчин в строгих черных костюмах и белых рубашках при галстуках, повсюду сопровождающих наш первый курс. Один всегда стоял у дверей аудитории, в которой проходили лекции, второй сидел рядом с одним и тем же парнем. Как позже выяснилось, сидел он рядом с Глебом. Невысокий, плотный, даже слегка рыхловатый, Белозерский производил впечатление домашнего мальчика. Тщательно причёсанные жидкие волосы и скошенный лоб, из-под которого на мир взирали боязливые глаза, только усиливали это впечатление. В середине первого семестра по потоку поползли слухи, что охрану к нашему однокурснику приставили не случайно – оказывается, его уже похищали конкуренты отца – преуспевающего банкира. И тут же нескладную фигуру Глеба Белозерского окутал романтический флёр, привлекая к нему, точно аромат диковинного цветка пчёл, внимание всех девочек курса.