— Добираться ей до своих — неблизкий путь, — промолвил Перрин вполголоса. — Дальше предгорий Лудильщики свои фургоны не потащат. На обратом пути всякое может случиться.
Мин печально склонила голову:
— А нас и без того слишком мало, и одного ей в охрану дать не можем. Даже если б от провожатого и был какой прок.
Мин рассказала ему все, что могла рассказать, как всегда стараясь предупредить людей о грозящей беде. Ей было всего-то шесть или семь лет, когда Мин догадалась: то, что видела она порой в своих снах наяву, больше никто из людей узреть не умел. Но хотя ей нечего больше сообщить Перрину в эту минуту, ему и так уже казалось, что чем истовей верить в ее слова, тем хуже пойдут дела. Уверовать в пророческий дар Мин люди обычно не торопились, но когда сама жизнь принималась подтверждать ее предсказания — чего следовало ожидать?
— Когда? — только и спросил он, но и для него самого, как для Мин, слово показалось беспощадным, точно дамасский меч. Помочь Лее я ничем не могу, но если ты будешь откровенна, сумею, быть может, понять, нападут на нас или нет.
Слово «когда» словно стегнуло Мин, она вскинула руки. Но голос ее оставался по-прежнему ровен:
— Откуда же знать! Срок назначенной беды я не могу назвать никогда. Знаю одно: понятно мне что-нибудь о будущем или непонятно — уйти от грядущего невозможно. Все вы не можете осознать самое главное: видения не по моему зову являются, и узнать что-либо о будущем я не могу. Видения и знание приходят ко мне сами, когда захотят. Тогда я узнаю что-то. Малую толику понимаю. Так все и происходит. — Мин жестом перебила Перрина, попытавшегося прервать ее речь утешительными словами. Сейчас она позволяла выплеснуться потоку, запрудить который нельзя. — Да, я в силах узнать будущее человека в один-единственный и не мною назначенный миг, притом где это со мной свершится, я заранее не ведаю. В другие дни и часы я не вижу вокруг людей ничего особого или опасного. Только Айз Седай окружены хороводом неких знаков постоянно, и Стражи также, но прочесть значения этих знаков для меня почти непосильно… — Мин искоса и очень пытливо взглянула на Перрина. — Кое-кто из прочих людей тоже окружен различными спутниками…
— Не вздумай толковать то, что видишь у меня! — бросил он ей резко и остро, расправив свои неохватные плечи. Еще ребенком он был уже крупнее многих своих сверстников. Перрин очень рано узнал, как легко причинить боль, даже невзначай, другим, когда превосходишь их в росте и силе. Что заставило его в то же время обучиться осторожности и вести себя с людьми бережно, сожалея о том, что не всегда ему удается взять собственный гнев в узду.
— Прости меня, Мин! Не стоило мне срываться… Я не хотел тебя обидеть…
— Ты вовсе меня не обидел! — возразила она, глядя на Перрина с непониманием. — Да пребудет удача с теми, кому хочется знать, что же я вижу. Свет свидетель, я бы не захотела, если б кто другой, обладая таким даром, предложил мне истолковать увиденные им вокруг меня знаки…
И снова была права Мин. Никто, даже ни одна Айз Седай, и слыхом не слыхивал о ком-то еще, обладающим талантом, который стал проклятием Мин. «Дарование!» — вот как все именовали склонность ее к пророчествам, хотя сама она называла все иначе.
— Я просто надеялся как-то помочь Лее, — возразил Перрин. — Знать о будущей беде и не уметь спасти обреченного — я бы не смог выдержать это столь спокойно, как ты, Мин!
— Вот уж диковинка! — промолвила она равнодушно. — Как она тебя завлекла, сия дамочка из Туата'ан! Они совершенно миролюбивы, а я то и дело предрекаю насилие, глядя на…
Перрин отвернулся, и Мин тут же прикусила язычок.
— Туата'ан?! — загромыхал сверху голос, налетевший, как шмель, из любопытства пытающийся влететь вам в ухо. — А что такое про Туата'ан?!
Заложив в книге прочитанную страницу пальцем, похожим на толстую сосиску, Огир подошел погреться у костра. Над трубкой, которую он держал в другой руке, волоском поднималась струйка табачного дыма. Огир разгуливал в куртке из темно-коричневой шерсти с горделиво поднятым воротником. До самой шеи великана кафтан сей был застегнут на все пуговицы, да еще широко свисал, будто юбка, до самых сапог, голенища которых были щегольски отогнуты книзу. Голова Перрина была едва на уровне груди огир.
Физиономия Лойала испугала уже не одного встречного. Нос его разросся, казалось, до таких размеров, что мог бы работать как рыло у борова, под ним оставался едва заметен широченный рот. Глаза Лойала казались шире блюдец, а толстые брови его обвисли, точно усы, и почти достигали щек, при этом уши с кисточками на кончиках торчали из густой шевелюры. Те, кому доводилось впервые в жизни встретить огир, тут же принимали его за троллока. Впрочем, и огир, и троллоки были для многих одинаково сказочными тварями.
Лишь только Лойал сообразил, что вмешался в чужой разговор, широчайшая из улыбок расплылась на его лице и глазища его засверкали. Перрина поразило изумление: неужели и вправду кто-то мог быть испуган такими огир всерьез и надолго? Но что поделаешь, если некоторые из легенд живописуют сих чудищ во всей их свирепости, обвиняют их в безжалостности? Нет, Перрин легендам не доверял. Огир не умеют ни с кем враждовать!
Рассказывая Лойалу о появлении в поселке Леи, про свое видение Мин ему не сообщила. Как обычно, о своих видениях девушка предпочитала молчать — тем более, когда предрекала плохое.
— Ты ведь понимаешь, Лойал, как я должна себя чувствовать, — сказала она. — Будто я в сетях у Айз Седай и людей Двуречья.
Лойал отозвался звуком, ни назвать, ни описать который невозможно, но Мин как будто бы решила, что огир с ней согласен.
— Да! — сказала она с вызовом. — Так все и было, жила я себе в Байрлоне, а потом меня ухватили за шиворот да и зашвырнули… один Свет знает, куда меня забросило! Ведь я могла бы остаться в родных местах… Нет, с того дня, когда я повстречалась с Морейн, жизнь моя уже не была моей собственной. Ее, да еще этих парней-фермеров из Двуречья! — Мин скользнула взглядом по лицу Перрина, и губы ее искривила усмешка. — И всего-то было у меня желаний: жить по-своему, влюбиться в кого-то, замуж выйти… — Щеки ее вдруг так и вспыхнули, она прокашлялась. — То есть, я хочу сказать: ну что же в этом плохого — стремиться прожить свою жизнь безо всех этих напастей?
— Та'верен, — начал Лойал, и Перрин тут же грубым жестом приказал ему умолкнуть. Но если речь огир почти невозможно было притормозить, то уж заставить его совсем закрыт рот шансов имелось еще меньше, тем более когда он входил в раж. И вообще, по мнению подобных ему огир, он был излишне суетлив. Неторопливо уложив свою книгу в карман куртки, он поводил в воздухе дымящей трубкой и продолжил свое выступление: — Все мы своими жизнями воздействуем на чужие судьбы, Мин. Колесо Времени втягивает нас в сплетаемый им Узор, нить каждого натягивается, как струна, и сплетается с прочими нитями. С та'верен то же самое, только в большей, гораздо большей степени. Они определяют весь Узор — на время, по крайней мере, — заставляя его нити обвиваться вкруг них. Чем ближе ты к ним, тем больше их влияние на тебя самого. Поговаривают, будто, оказавшись в комнате с Артуром Ястребиное Крыло, можно было ощутить, как сам собой изменяется Узор. Не знаю, правда то или байки, но я об этом читал. Но и это не все. Эти самые та'верены и сами вроде бы затканы, как пряжа, в тягу более крепкую, чем остальные нити узора, то есть мы. Оттого у них и свободы вольготной нет…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
