Читаем без скачивания Хранитель планеты - Александр Житинский

– Видели? – говорю. – Сейчас будет фокус-мокус.

Набираю я на дудочке координаты города Москвы, приставляю кончик ко лбу Бубликова и задаю радиус – два метра, хотя Бубликов и до ста восьмидесяти не дотягивает.

Бубликов застыл, как кролик, смотрит на меня снизу.

– Ты чего это… – бормочет.

Я отскочил от него подальше, чтобы тоже не улететь, да как свистну в дудочку!

Шар-рах!

Был Бубликов – и нет его! В полу дыра, из сцены полукруглый кусок вырезан. Края слегка оплавлены и легкий дымок.

В зале – мертвая тишина. Все смотрят на то место, где только что стоял Бубликов. А ведущий, заикаясь, по-японски спрашивает:

– Где… Бубликов-сан?

– Бубликов-сан в Москве, – говорю я, пряча дудочку и возвращаюсь на свое место.

Да, это было эффектно, я вам скажу!.. Ползала журналистов, как корова языком слизнула. Побежали куда-то, топоча башмаками.

Потом я понял, что они торопились сообщения передать в свои газеты. Другая половина дыру фотографирует.

Обо мне даже забыли.

Вдруг вскакивает Панасоник и давай орать:

– Видели?! Все видели?! Вот так он и меня в Японию угнал! Требую отобрать у него оружие! А также прошу политического убежища, потому что возвращаться домой после заявления ТАСС я стремничаю!

Пока японцы переваривали слово «стремничаю», которое означало в данном случае «опасаюсь», Панасоник ко мне подбежал, кулаками размахивает.

Я быстренько навел на него дудочку, зафиксировал центр шара, отпрыгнул и – снова свистнул!

Панасоник тоже в Москве оказался. Будет знать, как предавать Родину. На полу сцены еще одна дыра образовалась. Сильно я им зал для пресс-конференций попортил. А что делать?

– Ну, кто еще хочет?! – заорал я, размахивая дудочкой, как пистолетом.

Главный японец ручки сложил, умоляет:

– Бабася-сан, успокойтесь! Сядьте на место, я вас прошу.

– Кончай, Бепс, – тихо сказала Тимошина. – Разошелся.

Мне сразу стыдно стало. Веду себя, будто я из самого Центра Вселенной. Такого себе даже Марцеллий не позволял.

Я занял свое место. Японец успокоил журналистов. Пресс-конференция дальше потекла. Дыры в полу прикрыли пластиком.

Поднимается женщина. Говорит, что она из итальянского телевидения и очень хотела бы знать, каким образом я собираюсь хранить планету? Что входит в мои функции?

Вот и дождался я этого вопроса. Больше всего боялся. Думал, проскочит. Но отвертеться не удалось.

В зале опять все притихли. Я на микрофон смотрю. Микрофон молчит.

– Понимаете, – говорю. – Я как раз над этим и думал.

– Вот как? – она удивилась. – У нас, например, когда назначают людей на должность, дают инструкции. Или работник сам вырабатывает свою программу. А у вас?

– И я сам вырабатываю, – сказал я. – Я ее обязательно выработаю, вы не волнуйтесь. Планете плохо не будет. Только вы верьте мне, пожалуйста. Если верить не будете, то я с работой не справлюсь. Когда люди друг другу верят, они дружить могут. Вот как мы с Катюшей. А Панасонику я не верю, так я с ним и не дружу… Вообще, вы знаете, для меня это работа новая. Планету хранить… Но она и для всех новая. Мы раньше-то ее не очень хранили. А теперь видим – от нее рожки да ножки остались. Надо беречь… Надо потихоньку к свету стремиться, как в Центре, у Марцеллия. Хватит про себя только думать, надо и про зверей, и про птиц. Мы ведь летим куда-то. Некоторые думают, что никуда. Просто в пустоту. А мне больше нравится, если к цели. Вот я вам и говорю как Хранитель – давайте лететь к свету!

– И к любви! – это Катюша как крикнет! Не ожидал от нее.

Корреспонденты вспышками засверкали.

Аплодируют.

Я вдруг почувствовал, что устал страшно. Будто мешки с ватой грузил. И сам стал ватный.

– Пресс-конференция объявляется закрытой, – сказал японец. – Хранителю планеты необходимо отдохнуть.

Глава 15. ЗАМАНЧИВЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

На следующее утро Тэйко-сан опять появилась с пачкой газет – не только японских, но и наших.

– Бабася-сан, почитайте «Известия», – говорит.

Я раскрыл «Известия» за вчерашнее число, а там на второй странице, в полный рост – «Заявление ТАСС», что вчера Бубликов читал, комментарии специального корреспондента Японии, а чуть ниже – письмо моей мамы в редакцию! Так и подписано «С. Быстрова».

Я, конечно, сразу же на мамино письмо накинулся, читаю. А в письме написано, что ее сын, Борис Быстров, то есть я, в последнее время страдал нервным расстройством. И даже были случаи психических припадков. Ну, заскоки, понимаете? Мама не сомневается, что, пользуясь этим, реакционные силы вывезли ее сына в Японию. И Катю Тимошину прихватили. Мама выражала протест и требовала вернуть сына на Родину.

Я чуть не заплакал. Во-первых, от жалости, во-вторых, от обиды. Маму было жалко, а обидно за себя. Конечно, она все своей психиатрией меряет. Ее научили, что у нормального человека не может быть такого желания – хранить планету. А если кто чуть-чуть выделяется, то он – псих! Да разве ж так можно? Тогда и Пушкин – псих! И этот… опять забыл… Данте, вот!

– Тэйко-сан, – кричу, – ну скажи, похож я на психа?!

– Нет, но вы похож на немножко не в себе, – отвечает.

Читаю дальше. Комментарий корреспондента. Он, оказывается, был на пресс-конференции и все успел передать, пользуясь разницей по времени. «Не подлежит сомнению, – пишет он, – что Борис Быстров страдает аномалиями умственного и душевного развития, плохо контролирует свое поведение, хотя некоторые его способности не до конца объяснены наукой…».

Ну, это он имел в виду, когда я Бубликова с Панасоником на Родину закинул.

Короче говоря, корреспондент предлагал не портить дружественных отношений и быстрее вернуть больного мальчика родителям, чтобы они его подлечили. Понимаете?

Я помрачнел.

– Что Катя делает? – спрашиваю.

– Катюша-сан передает котенка в дар Обществу охраны животных, – говорит Тэйко-сан.

– Молодец, – похвалил я.

Вскоре приходит Катька, а с нею вместе входят в номер три японца, один из них – в военной форме. Ладошки складывают перед грудью и кланяются мне. Я тоже ладошки сложил, поклонился.

– Это кто такие? – шепчу Тэйко-сан.

– А это, – говорит, – представители фирм и министерства обороны.

– Ага, понятно. Кать, ты посиди пока, – говорю Катьке. – Я слушаю вас, господа.

Первым военный заговорил. Тэйко-сан переводит. Я сначала ничего не понимал, потом вник. Японцев надо уметь слушать. Они каждую мысль обкладывают гарниром вежливых оборотов. Военный японец говорил минут пятнадцать, а мысль была очень простая: не продам ли я ихнему министерству дудочку, поскольку мне она ни к чему и даже опасна? А заплатить они готовы три миллиарда иен.

И чековую книжку показывает.

Конечно, упаковал он все это красиво: «Вы не сочтите… Если нам будет позволено… Бабася-сан может не сомневаться…». Короче, лапшу на уши вешал.

– А зачем вам дудочка? – спрашиваю.

– Видите ли, нашим экспертам показалось, что этот прибор можно использовать в целях всеобщего и полного разоружения…

«Ага, разоружения! – думаю. – А сами небось космическую энергию хотят себе захапать, чтобы потом нас пугать…»

– Нет, – говорю. – Рад бы, но не могу.

– Пять миллиардов иен, – набавляет цену японец. Тэйко-сан тут же пояснила, что на эти деньги я могу купить пару миллионов видеомагнитофонов, дом, земельный участок, а на остальное хорошо пообедать в ресторане с русской кухней.

– Зачем же мне столько видеомагнитофонов? – говорю. – Нет-нет, не просите. Не продам. Это подарок.

Это он сразу понял. Подарок есть подарок, даже в Японии.

Начал говорить второй. Он сказал, что понимает мои чувства по отношению к другу, подарившему мне дудочку, поэтому не просит ее продавать. Дудочка останется у меня. Но я могу с помощью его фирмы организовать свой концерн. Фирма меня финансирует, а прибыль будем делить вместе. Японец предложил назвать концерн «Бабася инкорпорейтед».

– А чем он будет заниматься, этот концерн? – спросил я.

– Грузовыми и пассажирскими перевозками, – отвечает. он, не моргнув глазом. – Мы уже имеем известия, что ваши соотечественники Бубликов и Скворцов благополучно оказались в Москве. Сейчас оба в больнице – с непривычки. Но состояние их удовлетворительное. Наши эксперты полагают, что с помощью вашего прибора можно доставлять людей и грузы в любую точку Земли за минимум времени.

– Это они правильно полагают… Но я капиталистом никогда не буду, – сказал я.

– Простите, а как же вы будете жить здесь, на какие средства? – спрашивает он вежливо.

– А я здесь жить и не собираюсь. Мы домой вернемся, правда, Катя? – говорю Тимошиной.

– А то нет! – отвечает она, листая в кресле японский журнал.

– Разве вы не понимаете, что после письма вашей мамы-сан, – тут он кивнул на «Известия», – вас на Родине отправят в лечебницу?

Я вздохнул. Есть такая вероятность.

– Кроме того, учтите, – продолжает он, а сам улыбается сладко-сладко, – вы незаконно пересекли границу с неизвестным нам оружием. Только наша врожденная вежливость позволяет нам вести с вами переговоры и предлагать выгодные условия. Но наше терпение не беспредельно…