В Португалии же Энрике, самого младшего из августейших заговорщиков, послали на север в старинный город Порту собирать половину флота. То же задание дали его брату Педру в Лиссабоне. Сам король занялся надзором за вооружением и артиллерией, переложив на старшего сына Дуарте управление страной, – задача, стоившая хрупкому двадцатидвухлетнему принцу многих месяцев бессонных ночей и едва не доведшая его до нервного срыва.
По всей стране чистили оружие, ткачи и портные выдавали стопы форменной одежды, плотники сколачивали ящики под снаряжение, канатчики чесали и свивали коноплю. Морские сухари, основная пища моряков, сушили в огромных количествах. Сотнями забивали быков и коров, а мясо снимали с костей, засаливали и затаривали в бочки. В доках выпотрошенная рыба вялилась на солнце – точь-в-точь насыпи серебристых лепестков. Страна гудела все новыми слухами об истинной цели загадочного похода: поговаривали о крестовом походе в Святую Землю за возвращение Гроба Господня и даже о маловероятной войне с Голландией.
Соседи Португалии были скорее встревожены, чем заинтригованы. Королю Арагона Фердинанду I сообщили сначала, что Португалия намерена напасть на его остров Ибицу, потом – на его королевство Сицилию и, наконец, на саму Кастилию, которой он правил в сорегентстве со сводной сестрой Филиппы Катериной Ланкастерской. Фердинанд направил в Лиссабон тайного агента, желая знать, собирается ли Португалия напасть на какое-либо из его владений. Мусульманские правители Гранады тоже решили выяснить, что происходит. То ли из фанатичного нежелания лебезить перед маврами, то ли из ощущения, что именно такая дымовая завеса ему на руку, Жуан совершенно запутал посланников, сказав им сначала, что ни в коей мере не собирается нападать на Гранаду, а затем отказавшись представить какие-либо гарантии. Смущенные подобной уклончивостью послы отправились к Филиппе. Старшая жена эмира Гранады, сказали они королеве, молит ее заступиться перед мужем, поскольку ей прекрасно известно, что мольбы женщин обладают большой властью над мужчинами. В благодарность она пошлет Филиппе самый дорогой наряд для свадьбы ее дочери.
«Не знаю, – надменно ответила Филиппа, – как обстоят дела между вашими королями и их женами. Но не в обычае христиан, чтобы королева или принцесса вмешивалась в дела своего супруга». Старшая жена эмира, добавила она в конце своей длинной диатрибы, может делать со своими подарками что пожелает [106]. Наконец послы попытались извлечь желаемые заверения у Дуарте, обещая еще более богатые подношения. «Те в моей стране, кто на высоких местах, – пожурил их он, – не имеют обыкновения продавать свою добрую волю за деньги, ведь поступай они иначе, то заслуженно звались бы торговцами, а не властителями и принцами». Даже предложи они все королевство Гранада, присовокупил он для острастки, он его не принял бы – хотя, добавил он, их королю нечего бояться.
В начале июля недавно закончивший сборы флот молодого Энрике снялся с якоря и поплыл на юг вдоль пустынного атлантического побережья Португалии. Пройдя две сотни миль, он обогнул скалистый мыс и по узкому каналу вышел в просторное устье реки Тахо. Впереди простиралась спокойная водная гладь залива, который два тысячелетия служил живописной гаванью, где за выстроившимися вдоль кромки воды на северном его берегу новыми верфями и складами поднималась вверх по склонам невысоких холмов столица Португалии. На противоположном берегу ожерелье укрепленных уступов поднималось к цитадели, некогда мусульманской аль-касова, возродившейся как замок Святого Георгия.
Когда весть о прибытии флота достигла города, толпы жителей сбежались посмотреть на морской парад. Процессию возглавляли двадцать шесть грузовых судов и многочисленные пинасы (небольшие парусно-гребные суда), за которыми следовали шесть двухмачтовых кораблей, парад замыкали – под рев фанфар – семь трехмачтовых боевых галер. Над каждым кораблем реял штандарт, украшенный восьмиконечным крестом крестовых походов, а флаги поменьше были украшены золотом и регалиями Энрике. Навесы, на которых был вышит его новый девиз «Власть творить благо», затеняли палубы семи галер, и каждый матрос красовался его шелковым значком – гирляндой дубовых листьев с серебрением на белом с черным и синим фоне. Принц и его капитаны были облачены в простое шерстяное платье: искренне благочестивый Энрике уже в молодые годы мастерски умел создавать благоприятное о себе мнение.
Принц Педру присоединился к нему с восемью королевскими галерами и десятками судов поменьше – эти несли на флагах более сдержанные эмблемы самого короля. Рыболовецкие и речные суда экспроприировали для перевозки войск, лошадей и провианта. Учитывая, что Англия вот-вот должна была выступить против Франции, где ее ожидала слава победы при Азенкуре, объявилось всего несколько иностранных рыцарей, по большей части обычных сорвиголова, которые пойдут куда угодно, где пахнет хорошей дракой. И тем не менее в собравшейся армии было 19 000 человек [107]: 5400 рыцарей, 1900 конных лучников, 3000 пеших лучников и 9000 пехотинцев. Это была огромная армия для маленькой страны, которая едва-едва могла содержать постоянную армию в 3000 человек.
Под пение труб объединенный флот бросил якорь в нескольких милях от атлантического побережья. Для Энрике это был миг упоения, поскольку вскоре все мысли о праздновании вылетели у него из головы. Один из иностранных кораблей привез в Португалию чуму, и паж прибежал с известием, что его мать умирает. Жуан велел перевезти жену в монастырь на холме к северу от Лиссабона, и Энрике погнал коня галопом, чтобы воссоединиться с семьей.
Незадолго до болезни Филиппа приказала выковать три прекрасных клинка, а специально изготовленные для них ножны и навершия рукоятей были позолочены и инкрустированы жемчугом и драгоценными камнями. Она надеялась увидеть, как ее сыновей посвятят ими в рыцари перед самым отплытием. Теперь она знала, что уже не станет свидетельницей этого великого события, и призвала к себе детей. Говорили, что предсмертные муки не помешали ей на смертном одре подарить мечи, а также снабдить четкими инструкциями, как ее убитые горем сыновья должны держаться после ее смерти.
Филиппа скончалась 19 июля 1415 года в возрасте пятидесяти пяти лет. Еще одним недобрым предзнаменованием сочли то, что ее смерть совпала с продолжительным солнечным затмением. Растревоженные советники Жуана настаивали, чтобы отложить отплытие на месяц, пока не завершатся траурные церемонии и не утихнет чума. Вместо этого королеву похоронили с почти неприличной поспешностью среди ночи (как объяснялось, из-за летнего зноя), и краткая похоронная церемония состоялась на следующий день, под стенания огромной толпы за стенами церкви. Памятником Филиппе станет крестовый поход, за который она так рьяно ратовала; еще будет время ее оплакать.
Как всегда, приняв на себя руководство, Энрике пригласил братьев отобедать на борту его флагмана. Он поднял флаги, приказал свернуть навесы, а трубачам – залезть на мачты и оттуда играть что-то бравурное. Было воскресенье, что смутило капитанов. Все они прибыли на флагман и, узнав, что отплытие вот-вот состоится, поспешили назад, чтобы сбросить траур.
Три дня спустя, в пятницу 26 июля – в день Святого Иакова, – флот поднял якоря и медленно двинулся прочь от притихшего Лиссабона. Пока толпы зрителей смотрели с холмов на удаляющиеся корабли, пошли шепотки. Как король мог допустить такие проявления ликования, когда тело его супруги еще не остыло? Не повлиял ли на него молодой Энрике, который в глазах короля всегда был более мужчиной, чем все его братья разом? Охотиться на диких кабанов в королевских лесах – это одно, но схватиться с вооруженными воинами – совсем другое. Неужто юные принцы считают, что надвигающаяся битва лишь еще один турнир, где никто не смеет выбить их из седла? Может, и впрямь все закончится скверно.
Опасения сомневающихся как будто вскоре подтвердились, потому что великий поход быстро превратился в кошмарное фиаско.
Через два дня после выхода из порта король Жуан приказал бросить якорь и наконец просветил войска о цели их похода. Духовник короля произнес трогательную проповедь [108] и зачитал новую папскую буллу [109], дающую Португалии право на крестовый поход против неверных и дарующую отпущение грехов всем, кто падет в битве. Многие солдаты были настолько сбиты с толку, что сочли это очередной уловкой.
Едва удалось сподвигнуть армию на славное варварство, как ветра стихли. Около недели флот дрейфовал возле южного побережья Португалии. Наконец 10 августа он вошел в Гибралтарский пролив – к ужасу мусульман, которые все еще контролировали Геркулесов столб напротив Сеуты. В сторону галеры короля отправились суда и лодки со всевозможными драгоценными дарами. Дары король принял, но обещать мир наотрез отказался.
