У него была жена, которая почти ничего не знала о его делах (так было безопаснее для нее), и семнадцатилетний сын — студент.
С некоторым оцепенением, охватившим многих либерально мыслящих людей в те горькие тридцатые годы, он наблюдал приготовления к войне. Как и все гуманные люди во всех странах, он говорил, что это невозможно, что разум должен победить.
Но разум не победил. Союзники разбежались, их обязательства оказались не более, чем клочками бумаги, сметенными шквалом страха и ненависти.
Он запомнил вступление нацистов, завоевателей без боевых почестей, с презрением собиравших добычу страха. Они кричали о «жизненном пространстве», о «национальном достоинстве», а начали свое правление с таких ничтожных, жадных шагов что очень скоро все чехи стали их просто презирать. Они установили курс немецкой марки в двадцать чешских крон, и, скупив все масло, сало и ветчину в магазинах, вермахт загрузил вагоны и грузовики добычей и отправил их к себе в рейх. Стало ясно, что для Богемии и Моравии заготовлено одно будущее — рабство под властью рейха. За малейший протест, отказ от сотрудничества или оказание сопротивления тут же следовало наказание — пытки или смерть.
Так дядюшка Гайский ощутил всю горечь своих либерально-пацифистских теорий и стал искать путь сопротивления, способ как-то подавить смущение и отчаяние в своей душе. Он нашел многих других чехов, отчаянно искавших ответ на те же вопросы. Многие из них снова вступили в борьбу, многие погибли под действием нацистских репрессий. А другие ждали, наблюдали и строили планы.
Двух молодых парашютистов, к которым его прикрепили, дядюшка Гайский с самого начала наблюдал с некоторым любопытством. Он считал, что те внутренние конфликты, которые так беспокоят его, этим молодым людям покажутся надуманными.
Временами он даже думал, что они, может быть, правы. Большинство тех философов, которым он прежде верил, теперь размышляли о вопросах мироздания над мисками жидкого картофельного супа в сотнях тюрем и концлагерей по всей Европе. Опыт показывает, что цивилизация, желающая выжить, не может позволить себе роскошь компромисса. Грубое убийство просто необходимо — оно даже неизбежно.
Будучи учителем, он страстно верил, что весь смысл жизни состоит в приобретении знаний — как эмпирических, так и духовных. Он считал, что в извилинах серого вещества в черепной коробке каждого человека заложено понятие добра и зла, и человек способен правильно им распорядиться. И ему было трудно принять другое убеждение: «убей или убьют тебя». Может ли бог быть убийцей?
Но Индра поручил ему играть роль духовного отца, прислуги, управляющего имуществом и связника для этих двух молодых начинающих убийц, и он был полон решимости выполнить это задание с полной отдачей.
Очень быстро он обнаружил, что Ян и Йозеф просто пренебрегают соблюдением мер предосторожности. Один из его связников, в квартире которого ребята жили несколько дней во время этого первого месяца их пребывания в Праге, подтвердил его опасения.
Они носили английские костюмы, на их сорочках и нижнем белье были метки английской прачечной. Они все еще держали у себя английсие банкноты и всем их с гордостью показывали.
Но дядюшка Гайский понимал и то, что, несмотря на эти просчеты, во всем, что они делали, была какая-то святая простота. Они как бы знали, что они — личности, отмеченные историей, и весь ход событий не может нарушиться из-за такого пустяка, как метки прачечной. Тем не менее, он взял на себя заботу, насколько это возможно, следить за тем, чтобы их неосторожность не выходила за опасную черту.
Прежде всего, надо было обеспечить двух парашютистов не только питанием и жильем, но и документами, которые давали бы им возможность свободно передвигаться по Праге и ее окрестностям. Тех фальшивых удостоверений, которыми их снабдили в Англии, было недостаточно. В первую очередь им были нужны трудовые книжки: только лица, имеющие такие книжки, имели право на существование в Чешском протекторате. А достать их можно только через госкомитет по страхованию. Поэтому дядюшка Гайский быстро нашел друзей в страховых учреждениях. Две трудовые книжки были получены, и никаких следов этого дела в официальных записях не осталось.
Теперь возникло другое затруднение. Имея трудовые книжки, как они могут нигде не работать? А если поступить на работу, то куда? Или все-таки им лучше остаться безработными и нетрудоспособными? Имея больничные листы, они могут ходить, где угодно, в поисках работы, или, выздоравливая, гулять на свежем воздухе.
Чтобы засвидетельствовать их нетрудоспособность, понадобится врач. И снова дядюшка Гайский сумел это организовать.
Он знал даже двух врачей, которые могли бы оказать такую услугу. Некий доктор Грубы согласился составить первоначальный диагноз, а доктор Лыска раз в неделю добавлял свои определения в отношении развития заболеваний у Яна и Йозефа. У Яна оказалось воспаление желчного пузыря, а у Йозефа — и это было правдой — сломан и воспален большой палец на ноге.
В это время появилось еще одно лицо, которое призвано сыграть важную роль в жизни Яна Кубиша в эти месяцы в Праге.
Но даже и это событие произошло в какой-то мере благодаря дядюшке Гайскому. Ибо с девушкой, известной под именем Анны Малиновой, Ян Кубиш впервые встретился в квартире тетушки Марии.
В первое время дядюшка Гайский постепенно выявлял людей, которым можно доверять. Благодаря работе в школе, он имел контакты с Красным Крестом. Там он познакомился с госпожой Моравец, которая горела желанием помогать. Ее неброская квартира в большом доме могла служить идеальным центром для действий Яна и Йозефа. Его собственная квартира была всего в ста метрах по той же улице.
Тетушка Мария часто приглашала гостей. В этих вечеринках не было большой опасности, поскольку в те дни было еще нетрудно отличить хорошего чеха от предателя. Ян и Йозеф часто бывали у нее.
Конечно, там никто не упоминал о парашютистах. Никто не говорил о движении сопротивления. Никто не спрашивал, чем занимаются Ян и Йозеф. Они были просто двумя приятными молодыми людьми, находящимися в отпуске по болезни. Было видно, что у того, который ниже ростом, действительно болит нога.
Но каким-то образом, среди табачного дыма, болтовни и смеха, все немножко про них узнали. Было и без слов ясно, и было радостно это сознавать, что здесь, в старинном ядре города, растут корни сопротивления.
Чувствовала это и Анна Малинова. Она стояла у стены с бокалом в руке, смотрела, слушала и помалкивала.
Быстрый взгляд Яна на нее перехватила тетушка Мария.
