– Хорошенько за домом смотри, – наказала она Инъэр. – Я буду у тети Ван и скоро вернусь. Как появится отец, приди мне скажи. Ослушаешься, быть тебе битой, негодница!
Инъэр поклонилась в ответ, но не о том пойдет речь.
Цзиньлянь отправилась в чайную и опять разделила ложе с Симэнем.
Да,
Слива сплелась с абрикосом весной –Пусть делят другие печали с тоской.О том же сложен и романс с двояким смыслом:Горлянка, горлянкаТолста, как лоханка,А горлышко узко.Была по весне она тоньше, моложе,И ветер дыханьем, бывало, тревожитДа треплет за гузку.И как она стала быстрей, чем в полгода,Колода колодой!Толстуха, срамница,Могла ль с бедняком Янь Хуэем[131] ужиться!..Теперь – по теченью плывет.Вот свален тщедушный,Вот сбит равнодушный –Где делом, где телом прижмет.Давала горлянка испить на конюшне,В трактире, подлянка, имела успех,Да вот не у всех,Кому бы направить хотела струю.Теперь от нее отказался б Сюй Ю.[132]Хоть розово горлышко – темень внутри,А что в ней за зелье – смотри!
Симэнь Цину казалось, что Цзиньлянь к нему с неба спустилась. Они сели рядом, плечом к плечу. Старуха подала им крепкого чаю и спросила Цзиньлянь:
– Муж ни о чем не расспрашивал?
– Спрашивал, все ли сшила. Одежды, говорю, закончила, остались туфли и чулки.[133]
Хозяйка накрыла стол, поставила вина, и они, никем не стесняемые, стали наливать друг другу чарки. Симэнь пристально рассматривал Цзиньлянь. Она казалась еще прекрасней, чем накануне. После нескольких чарок на лице ее заиграл румянец. Гладко начесанные букли ниспадали на подфабренные виски. Своими чарами она затмила бы бессмертную с небес, превзошла бы лунную фею Чанъэ.
О том же поется в романсе на мотив «Пьянит восточный ветерок»:
Волнует она чувственной красойИ манит своей шпилькой золотойИ легкой юбки нежной бирюзой.Ее прическа – туч ночных черней,Наверно то с луны сошла Чанъэ;И золото красы ее бледней.
Симэнь не находил слов, чтобы выразить свое восхищение красавицей. Он заключил ее в объятья и приподнял юбку, дабы взглянуть на ее ножки. Обутые в атласные, чернее воронова крыла, туфельки, они вызвали в нем неописуемый восторг. Любовники пили чарку за чаркой и вели непринужденную беседу.
– Разрешите узнать, сколько вам лет? – поинтересовалась Цзиньлянь.
– Мне двадцать семь. Родился в год тигра, поздно вечером двадцать восьмого в седьмой луне.
– Много у вас в доме женщин?
– Три или четыре, кроме жены. Только ни одной по сердцу.
– А сколько сыновей?
– У меня только дочь, да и та вот-вот выйдет замуж.
Тут Симэнь начал расспрашивать Цзиньлянь. Он достал из рукава серебряную с позолотой коробочку, в которой хранился особый ароматный чай с корицей, положил плиточку[134] себе на язык и отправил ее прямо в рот Цзиньлянь. Они обнимались, сливались в страстных долгих поцелуях, когда языки проникали друг дружке в уста и ласкались кончиками. Старуха то и дело заходила в комнату – приносила кушанья, подавала вино и не обращала никакого внимания на все их шалости, не мешала их радостям.
Через некоторое время вино распалило их чувства настолько, что Симэнь, сгорая от желания, показал ей то самое, дал коснуться нежными пальчиками. Симэнь, надобно сказать, смолоду перебывал у многих красоток в переулках и аллеях. Воитель его не расставался с умащенной особыми составами серебряной подпругой, отчего обретал еще большую солидность, тверже стоял на ногах, являя грозный вид – лик, багровеющий в обрамлении черной бороды. Словом, молодец!
О том же говорят и стихи:
Детина, прямо скажем, лучший сорт:То в обращеньи мягок он, то тверд;То мается-шатается, как пьяный,А то застынет, вроде истукана.Привык он, забияка неуемный,Туда-сюда сновать в пещере темной.Ютится он в Обители у Чресел,Два сына всюду неразлучны с ним.Проворен и отзывчив, бодр и весел,Красотками он ревностно любим.
Вскоре и Цзиньлянь сняла одежды. Симэнь прильнул к ее прелестям – ничем не затененному, бело-ароматному, густо цветущему, пышно-нежному, розоватому с бахромою, упруго-связанному – тому, что любят тысячи, жаждут десятки тысяч и сами не ведая, что это такое.
О том же говорят и стихи:
Горячи, упруги губы,Всем желанны и не грубы;В играх держатся пристойно,Поиграют – спят спокойно,Обитают у обрыва,Где трава совсем скудна.Кто-то юркнет к ним, игривый,И начнется бой шутливый.Вмиг желанье и упорствоОдолеют непокорство –Тем и кончится война.
С тех пор Цзиньлянь каждый день встречалась в чайной с Симэнем. Связало их сердца обоюдное чувство, прилепила как клеем, друг к другу любовь.
Исстари так повелось: добрая слава дома сидит, а дурная – за тысячу верст бежит. Не прошло и полмесяца, как про тайную связь Цзиньлянь и Симэня узнали все соседи. Только У Чжи оставался в неведении.
Да,
Он в праведных трудах проводит дни и ночи,А как пресечь позор – и помышлять не хочет.О том же говорят и стихи:О добрых делах ничего не известно,А слава дурная звенит повсеместно.Бедняга У Чжи, его участь жалка –С Симэнем жена его тайно близка.
Тут наш рассказ раздваивается.
* * *
Расскажем теперь о пареньке по фамилии Цяо, который жил в том же уездном городе. Было ему лет шестнадцать. Поскольку родился он и вырос в округе Юнь, куда был отдан в солдаты его отец, мальчика стали звать Юньгэ – Юньский сынок. Жили они вдвоем со старым отцом. Юньгэ был малый смышленый, торговал свежими фруктами у кабачков, которых немало разместилось по соседству с управой. Частенько перепадало ему и от Симэня.
В тот день, о котором речь, Юньгэ раздобыл корзину первых груш и пошел искать Симэня. Один отменный болтун сказал ему:
– Юньгэ! Если он тебе нужен, скажу, куда надо идти – сразу найдешь.
– Скажи, говорливый дядя, – попросил пострел. – Эх, найти бы мне его, получил бы медяков тридцать, а то и пятьдесят старому батюшке на пропитание.
– Вот что я тебе скажу, – продолжал говорун. – Он с женой торговца лепешками У Старшего развлекается. Целыми днями на Лиловокаменной у старой Ван в чайной пропадает. Зайди утром, зайди вечером – все там сидит. Ты – малыш, и придешь, так тебе ничего не будет.
Поблагодарил Юньгэ болтуна, взял корзину и направился прямо на Лиловокаменную к старухе Ван. Она сидела на скамейке и сучила нитки. Юньгэ поставил корзину на землю и поклонился.
– Ты зачем пришел, Юньгэ? – спросила Ван.
– Его милость ищу. Может, медяков тридцать или полсотни заработаю старому батюшке на пропитание.
– Что еще за его милость?
– Того самого – известно кого.
– У каждого имя есть.
– Того, кто двойную фамилию носит,[135] – пояснил Юньгэ.
– Это кто ж такой?
– Шутить изволите, мамаша? Говорить хочу с его милостью господином Симэнем.
И Юньгэ направился было в чайную, но его задержала старуха.
– Ты куда, макака? В чужом доме есть приемная, но есть и внутренние покои!
– А я вот пойду и разыщу.
– Ах ты, обезьяний выродок! – заругалась старуха. – Какого тебе еще Симэня в моем доме понадобилось?
– Что ж, мамаша, думаешь все сама съесть, а со мной и крохами не желаешь поделиться, да? Что, я не понимаю, что ли?
– Да что ты, молокосос, понимаешь! – наступала Ван.
– Настоящая ты сводня, старая карга! Тебе бы капусту рубить да ни листика не уронить. А если я брату-лоточнику все расскажу, что тогда?
Эти слова так и подкосили старуху.
– Обезьянье ты отродье! – вскипела она от злости. – К старому человеку подходишь да всякую чушь мелешь!
– Я, говоришь, макака, а ты – старая сводня, собачье мясо!
Ван схватила Юньгэ и задала две звонких пощечины.
– За что бьешь? – закричал пострел.
– Ах ты, подлая макака, мать твою…! Еще кричать будешь? Вот вышвырну за дверь, – ругалась старуха.
– За что бьешь, я тебя спрашиваю, старая гнида? Что я тебе сделал?
Старуха надавала подростку тумаков и выпихнула на улицу. Потом вышвырнула на дорогу корзину с грушами, которые раскатились во все стороны. Убедившись, что ему не одолеть сводню, Юньгэ с руганью и плачем пошел прочь, подбирая груши.
– Ну, погоди, старая гнида! Ты у меня еще поплачешь, – указывая в сторону чайной, ругался Юньгэ. – Не будь я Юньгэ, если не скажу ему обо всем. Вот разрушу твое логово, тогда не больно-то разживешься.
С этими угрозами сорванец взял корзину и пошел искать того, кто ему был теперь нужен.
Да,
За все, в чем старуха была виновата,Теперь неизбежно наступит расплата.Пусть будет разжалован дух преисподней[136] –Найдется кому рассчитаться со сводней.
Если хотите узнать, кого пошел искать Юньгэ и что случилось потом, приходите в другой раз.
