непосвященному. Идите, вас проводят…
Троцкий встает из-за стола, как можно солиднее старается поклониться и направляется к выходу из зала, где его уже поджидает забулдыга с пятном-синяком под глазом. Когда Лев Давидович с ним равняется, тот его останавливает, качает головой и показывает подбородком на кожаный передник, который Троцкий забыл снять:
— Аккуратнее, брат…
ГЛАВА 4
За окном — жестяной дребезг капель по подоконнику, из щелей в раме тянет сырым сквозняком. Язычок огня суетится за стеклом керосиновой лампы, гоняя тени по углам когда-то очень давно побеленной комнатенки.
На столе чернеет боками плохо почищенный чайник, стоят две разномастные чашки, на одной — рождественский сюжет с тройками, медведем и гуляющей розовощекой публикой, на другой — ангел, протягивающий воину конверт с письмом из дома. Александра пытается разломить трофейный шоколад — не получается. Гуляков забирает у нее плитку, кладет на забинтованную левую ладонь и бьет по ней ребром правой. Коричневые кусочки веером разлетаются по столу, катятся по полу. Женщина смеется:
— Александр Иванович, вы что-нибудь можете не в полную силу? У меня вот все руки в синяках теперь. Волокли меня по полю, как пасечник колоду. Немцы из-за этого меня, наверное, пожалели, потому и не попали ни разу.
— Виноват, исправлюсь. Дам из-под огня буду впредь тащить по возможности куртуазно и изящно.
— В изяществе есть красота, милая и беззащитная. Сила же бывает грубой и неотесанной, но она тоже красива — точкой опоры, надежностью. Хотя бывает, что и с горчинкой она, и молчалива. Ну и пусть. За мной в университете ухаживал очень приличный юноша, он был прекрасно воспитан, и — ох, как же он развесисто и много говорил о любви, совершал разные куртуазные глупости, что так нравятся дамам, наподобие бросания букета роз на балкон. И постоянно давал понять о своих неземных чувствах, полагая, что кашу маслом невозможно испортить. Я таяла, конечно. Но однажды все это великолепие разбилось о прозу жизни, когда мне понадобилось его плечо, а не язык, а он решил что это слишком опасно, хлопотно и невыгодно для него. Но — да ладно, не хочу об этом, все быльем поросло…
Гуляков хрумкает шоколадкой и, словно застеснявшись этого, сообщает:
— У моего отца поговорка была: кстати промолчишь — что большое слово скажешь…
Александра подходит к окну и, глядя на дождливую вечернюю улицу, тихо говорит:
— Ротмистр, вы мне напоминаете «Демона» Врубеля. Вас словно из камня кувалдой и долотом выдолбили, а отшлифовать забыли. Спирта хотите? Александр… Иванович…
Гуляков, не понимая, что делает — настолько это неожиданно для него самого — подходит к ней сзади и плотно прижимает женщину к себе, медленно проводя забинтованными ладонями от талии к груди.
— Ротмистр, ну что вы меня… этими тряпками трете… Дайте разбинтую…
Пальцы женщины, сидящей на подоконнике, царапают обнаженную мускулистую спину.
— Ты все-таки не можешь не на всю силу… медведь… еще…
На продавленной кровати можно лежать только на боку. Александра, прижавшаяся сзади к мужчине, осторожно трогает ногтем подсохшие корочки ожогов на его ладонях:
— Можно уже не бинтовать, ихтиолкой намажу, и достаточно с тебя. Будешь пахнуть лазаретом за версту. А на руках у тебя пигмента на месте ожогов не будет теперь — белые пятна, как у леопарда…
Гуляков почти не понимает, что она говорит — в момент рухнуло все стройное, четкое, упорядоченное, на чем держалась его жизнь на войне. Сжатая пружина внутри вдруг распрямилась, зазвенев, и хлынуло все, что он так долго держал в узде на задворках сознания, не пуская в повседневную фронтовую жизнь. И оно, это вырвавшееся наружу, прекрасно. Мир не рухнул, но война вряд ли простит…
Оба вздрагивают: за дверью раздается оглушительный звонкий грохот упавшего ведра и сдавленные ругательства. Обнаженный Гуляков вскакивает с постели и приоткрывает дверь.
— Вашбродие, это я, вестовой Курбаткин! Вас в штаб просют!
Гуляков, накинув на плечи китель, присаживается на край кровати.
— Дождись меня тут.
— А из постели можно встать?
— Можно. Ненадолго. Но только при условии, что будешь вести себя хорошо, и на передний край тебя вновь не понесет. В семье хватит одного воюющего.
Женщина смеется:
— Так мы уже семья? Мне еще не делали предложения, не надев штанов…
* * *
Август 1917 года. Свадьба Гулякова и Александра уже в той стадии, когда к почтенным гостям приходит желание попалить из пистолетов по изрядным запасам пустой посуды. За длинными столами, сооруженными из снарядных ящиков, сидят офицеры вперемешку с сестрами милосердия и еще откуда-то возникшими дамами в лиловых, розовых и прочих демаскирующих диспозицию нарядах. Воины рассказывают что-то героическое, друг друга перебивая, а прекрасная половина с придыханием комментирует: «Да что вы говорите, какой ужас, и как вам это удалось!»
Солдаты в изначально белых, но уже радужных передниках, сдобренных разномастными напитками, разносят на подносах, сколоченных из досок, немудреную закуску и последние запасы алкоголя. Причем, в ход уже идет все, то, что обычно не пьется даже с большого похмелья: какие-то наливки противоестественного цвета, приторные ликеры и настойки неведомых тропических растений.
Подпоручик Курилло с лентой шафера через плечо подливает вино сестре милосердия, щекочет ухо завитым усом. Та смеется грудью. Курилло — штатный полковой специалист по спичам, речам и анекдотам, обладающий способностью нести чрезвычайную по тупости ахинею с совершенно серьезным видом. Но при этом храбр до грани, за которой следует натуральное безумие. Как-то на спор нагло вышел из леса, где рота сидела в засаде, к полковой колонне германцев, держа в руке папиросу — мол, прикурить бы, господа хорошие. Какой-то гауптман в растерянности свесился с седла, дал огонька, но неблагодарный Курилло виртуозно, одним движением, свернул ему шею и в несколько лосиных прыжков допрыгал до леса.
— Господа, сегодня у нас, холостяков, трагический день: лишаемся испытанного товарища, — Курилло, словно невзначай, опирается о голое плечо соседки и пускается в тост, который оказывается на удивление кратким. — Александра Ильинична, ваш супруг часто цитирует: «Чем без чести жить и тлеть, лучше с честью умереть». Желаю вам, ротмистр, чтобы выбор этот перед вами не встал. А вам, Александра Ильинична, — терпения, когда ваш благоверный будет вас покидать для выполнения служебного долга.
Гуляков, привстав, благодарит:
— Постараюсь выполнять оба своих долга со всем тщанием, как и подобает офицеру…
Александра смеется:
— Ловлю на слове, дорогой!
Курилло поднимает полный вином бокал:
— За супругов Гуляковых, господа!
Раздается нестройное, разнобойное «Ура!», звон бьющейся посуды, крики с пожеланием счастья. Разомлевшая от щекотанья усов молод-ка — соседка Курилло — выбегает перед столом,
