кланяется новоиспеченным супругам и, топнув каблучком перед Курилло, затягивает казачью свадебную:
Во пиру ды я была, во беседушке, ой,
Я ни мёд там пила, сладку водочку.
Я пила да молода сладку водочку, ой,
Я не рюмочкой, не стаканчиком.
Я не рюмочкой, не стаканчиком, ой,
Я пила молода через край ведра!..
Курилло, слов песни не знающий, идет вприсядку, похожую на приемы рукопашного боя, и гортанно гогочет какую-то беспорядочную околесицу про хлопцев, девок, поверженных ворогов, степь широкую и соломку мягкую.
Гуляков шепчет на ухо жене:
— Саш, уже хочется поскорее приступить к выполнению одного из долгов…
* * *
Постель новобрачных занимает почти все пространство светелки, оставляя место только для колченогого туалетного столика и стула. На его спинке висит офицерский китель с орденами Святого Георгия 4-й и 3-й степеней. Поверх — шашка, перевязанная свадебной лентой, револьвер с наградной металлической табличкой на кобуре. На столике посреди белья, подвязок и прочего невестиного хозяйства — подсвечник с оплывшей свечой, два бокала, наполовину пустая бутылка вина, оранжевые кругляши мандаринов, увесистая кисть багрового винограда.
Гуляков курит, обнимая свободной рукой плечо жены. Та прижимается щекой к его груди, катает по черным жестким завиткам виноградину, берет ее в рот, жует.
Мужчина бросает шикнувший окурок в полупустую посудину возле постели и просит:
— Саш, дай мне что-нибудь на память — твое, родное, теплое, небольшое. Всегда при мне чтобы…
Александра выгибается назад и достает из-под подушки заколку для волос — в виде бабочки из бирюзы по краям с красным гранатовым сердечком в центре.
— Это мамина еще вещь, очень дорогая для меня, и мне приятно, что она у тебя будет. Не могу смириться — завтра меня тут не окажется. Может, я все-таки останусь? Кстати, солдаты пели, недавно слышала:
Милый мой, милый мой,
На войну возьми с собой
Там ты будешь воевать,
Я — патроны подавать…
Гуляков улыбается и прижимает жену к себе.
— Ну, что я в Москве без тебя буду делать. Тысячу лет не была. Страшно там сейчас, неспокойно, говорят.
— Сашенька, ты не одна у нас теперь…
Он целует ее живот и бережно трогает пальцами, осторожно пытаясь нащупать контуры продолжения их жизни.
— Не сегодня-завтра — наступление. Не место тебе на фронте. Я с твоим начальством договорился обо всем. Давай не будем вновь обсуждать уже решенное…
Александра, не одеваясь, идет к столу, с удовольствием ощущая взгляд мужчины, приносит бокал с вином. Гуляков пьет, проливает вино на постель, молодые смеются, но алые пятна на простыни, кажется, заставляет их подумать об одном и том же.
— Саша, родная, за тебя — боюсь. За себя бояться отвык уже. Я выполняю долг, так родители воспитали. Крестьянин, когда пашня подоспела, ни о чем думать не может: сеять надо. Так и я: если есть тот, кто угрожает моей матери, детишкам в моем селе и старому мельнику, что сказки мне рассказывал — должен быть уничтожен. Но я не «коли-руби», я — живой человек. И, как все, дышать хочу, на рыбалку на зорьке ходить, в бане с квасом париться, тебя вот целовать. Но я офицер, и есть долг, потому что иначе стыдно, не по-мужски. Но обещаю постараться не погибнуть, теперь ты у меня есть…
— Я, пока тебя не встретила, думала, что таких уж нет давно: все на Куликовом и Бородинском полях лежат.
— Да не герой я. Просто работу делаю. Как кузнец — чтоб не стыдно перед людьми было за кривую подкову. Но вот только кажется, что все это нужно немногим. Стараюсь не думать, а не выходит…
Александра гладит супруга по впалой щеке, по перевитым жилами пальцам рук с зажатой в них папиросой:
— Нет, на мужиках мы стояли, стоим и стоять будем. Я не имею в виду половые признаки, у козлов тоже яйца имеются. Так что не мучайся мыслями, поступай, как совесть велит. А я думаю вот, куда податься в столице. Там сестра у меня, Ангелина. В палеонтологическом музее смотрителем работает. Как она там, бедная? Ее же трясло, когда кучер на лошадь кричал. А сейчас там пьяные матросы да демонстрации. Не представляю, как и на что мы там жить будем, да еще с младенцем…
Гуляков лезет в китель и достает перевязанный бечевкой пакет:
— Я получил жалованье за четыре прошлых месяца, и за два вперед взял — удалось договориться, но треть себе начфин забрал. На первое время вам хватит. А там, бог даст, приеду я к тебе с вагоном роз. И заживем…
Александра, целуя грудь мужа, шепчет:
— А я предлагаю зажить прямо сейчас. До рассвета еще — как до Москвы…
* * *
Двое рядовых, отставшие от роты, боялись не столько немцев, сколько мордобоя в исполнении слывшего сумасшедшим унтера Рябых. Наплевав на все установления скрытного передвижения по театру боевых действий, солдаты ломятся через кустарник по лощине, выводившей к реке. Главное — успеть до построения, чтобы унтер не прищучил.
И первый, кто им встретился, был Рябых. Унтер на четвереньках бежит вверх по склону. Лица на нем нет — серая кожа-маска с четырьмя кровящими отверстиями — глазницами и ноздрями. Изо рта толчками выбрасывается пенистая жидкость. Рябых, мелко повизгивая, проскакал мимо, истово взрывая землю руками и не обращая никакого внимания на нарушителей дисциплины.
По реке стелется сизая дымка, сильно пахнет прелым сеном. На коленях в воде стоят несколько солдат, побросавших винтовки. Несчастные на несколько секунд опускают лица в воду, но все же вынуждены глотать воздух, отравленный хлор-фосгеном — его концентрация здесь, в низине, самая высокая. Несколько десятков трупов спиной вверх плывут по реке. Те, что на берегу, исходят предсмертной кровавой рвотой — при таком содержании газа в воздухе отек гортани, бронхов и легких наступает за несколько минут.
Противогазы, если у кого и были, так и остались болтаться на боку: кто не успел воспользоваться, кто не сумел. Да и было тех противогазов два-три на отделение.
На позиции орудийного расчета латунные снаряды в ящике на глазах покрываются зеленым слоем окиси хлора.
Чуть повыше и поодаль, где начинается прибрежный осинник, на верхушке одного из деревьев раскачивается фигура офицера, лицо замотано мокрым башлыком. На секунду приспустив его, он истошно орет:
— Все наверх! От воды! Газы понизу! Мочите тряпки, через них дышать!..
Однако его совету последовать уже почти некому.
Гуляков, так же с лицом,
