Читаем без скачивания Во имя жизни - Хосе Гарсия Вилья

— Отец. Он велел ехать рекой, манонг9.

Рука брата соскользнула с плеча и потянулась к вожжам. Потом Леон засмеялся, сел и, все еще смеясь, проговорил:

— Должно быть, это отец велел тебе встретить нас на телеге с Лабангом, а не на двуколке, запряженной Кастаньо? — Не дожидаясь ответа, он обернулся к ней и спросил: — Мария, как ты думаешь, зачем отец сделал это? — Потом весело добавил: — Ты видела когда-нибудь столько звезд?

Я оглянулся: они сидели рядышком, прислонившись к чемоданам и обхватив колени руками. Над крутыми берегами реки низко, казалось на высоте человеческого роста, висели звезды. А в глубоком, узком ложе реки лежали густые тени, и даже белая шкура Лабанга виднелась неясным сероватым пятном. В береговых расселинах стрекотали кузнечики. Густой, удушливый запах кустарника дангла и остывающей обожженной солнцем земли смешивался с чистым, резким запахом корневищ арраи, обвеваемых ночным ветерком, и ароматом сена в телеге.

— Ноель, смотри, — вон наша звездочка! — В ее голосе слышались удивление и радость. На западе низко, почти касаясь неровного края берега, висела звезда — самая большая и самая яркая на небе.

— Я как раз смотрел на нее, — отозвался Леон. — Ты помнишь, как я тебе сказал, что, если хочешь увидеть звезды, надо поехать в Нагребкан?

— Да, Ноель, — сказала она. — Смотри-ка, — проговорила она вполголоса. — насколько она здесь больше и ярче, чем на пляже Эрмита.

— Воздух здесь чистый, ни пыли, ни дыма.

— А ведь и правда, Ноель, — сказала она, глубоко вдыхая.

— Шутишь, Мария?

Тогда она засмеялась. Они смеялись, и она взяла руку брата и прижала к лицу.

Я остановил Лабанга, слез и зажег фонарь, который висел на телеге.

— Молодец, Бальдо, — сказал Леон, и мое сердце запело от радости.

Теперь испуганные тени не толпились поблизости. Ветки деревьев появлялись на миг в поле зрения и сразу исчезали, как только мы проезжали мимо. Фонарь раскачивался вместе с телегой, и удлиненная тень Лабанга впереди подпрыгивала и пьяно шарахалась из стороны в сторону.

— Долго нам еще ехать, Ноель? — поинтересовалась она.

— Спроси Бальдо, — сказал Леон, — а то мы забыли про него.

— Я тебя спрашиваю, Бальдо, — сказала она.

Не оборачиваясь, я ответил, медленно подбирая слова:

— Скоро мы выберемся из реки и поедем полями. За полями — наш дом, мананг10.

— Значит, уже близко?

Я больше ничего не сказал, потому что не понял, отчего последние слова она произнесла совсем другим тоном. Мне показалось, что ей не до смеха. Я думал, что Леон скажет что-нибудь, но он молчал. Вдруг он запел: это была песня «Небо, усеянное звездами», которую брат с отцом пели ночью на покосе еще когда Леон не уезжал учиться. Должно быть, он научил ее этой песне, потому что она подхватила мелодию, и ее голос присоединился к его, как слабый ручеек вливается в могучий поток. Ее голос прерывался каждый раз, когда колеса натыкались на большой камень, но Леон продолжал петь, и она, тихонько смеясь, снова начинала вторить.

Потом мы выбрались на поля, и свет фонаря дразнил тени сквозь спицы колес. Лабанг пошел быстрее. Мы пересекали неглубокие борозды, и телегу отчаянно трясло.

— А здесь, оказывается, просторно, — проговорила она. Свет звезд разогнал и рассеял тьму настолько, что можно было, хотя и с трудом, видеть довольно далеко по сторонам.

— Ты, наверно, вспоминаешь дома, машины, многолюдье, городской шум? — Леон перестал петь.

— Да, но совсем по-другому. Я рада, что этого здесь нет.

Я еле заставил Лабанга повернуть налево — ему хотелось идти прямо. Он тяжело дышал, но я знал, что это не от усталости, а от того, что его мучит жажда. Немного погодя мы въехали по травянистому откосу на большак.

— Знаешь, — объяснил Леон, — большак огибает подножие Катаягханских холмов и проходит мимо нашего дома. Мы поехали полями, потому что... Вообще, я спрошу об этом отца, как только мы доберемся до дому.

— Ноель, — сказала она.

— Да, Мария.

— Я боюсь. Может, я ему не понравлюсь.

— Ты все еще волнуешься, Мария? — сказал Леон. — Послушать, как ты говоришь о нем, так можно подумать, что он людоед. На самом деле пока его не беспокоит раненная во время революции нога, отец — самый кроткий и мягкий человек из всех, кого я знаю.

Мы подъехали к дому старого Хулиана, и, хотя я громко заговорил с Лабангом, Монинг не подошла к окну; я догадался, что она ужинает со своими. Я подумал о том, что дома уже приготовили поесть, и у меня потекли слюнки. Навстречу нам попались близнецы — Уронг и Селин. Я окликнул их. Они отозвались и спросили, со мной ли мой брат Леон и его жена. Леон поздоровался с ними, а потом сказал мне, чтобы я подстегнул Лабанга, и шум колес заглушил ответ близнецов.

Я остановил Лабанга перед нашим двором на улице и уже собирался было слезть, как Леон взял вожжи и велел мне остаться в телеге. Он повернул Лабанга в открытые ворота, и мы ринулись во двор. Я подумал, что мы сейчас с треском врежемся в ствол камачиля, но Леон вовремя осадил Лабанга. Внизу, на кухне, горел свет, мама стояла в дверях, и мне было видно, что она робко улыбается. Леон помог Марии вылезти из телеги.

Первое, что он спросил, поцеловав маме руку:

—Отец... где он?

— Он в своей комнате, наверху, — сказала мама, сразу став серьезной. — Нога опять беспокоит его.

Больше я ничего не слышал, потому что мне пришлось вернуться и распрячь Лабанга. Не успел я привязать его под навесом, как услышал, что отец зовет меня. Навстречу мне шел за чемоданами Леон. Когда я проходил через кухню, там были мама, моя сестра Аурелия и Мария, и мне показалось, что все они плачут.

В комнате отца было темно и совсем тихо. Он сидел в кресле у окна, выходившего на запад, и сияющая звезда заглядывала прямо в комнату. Он курил, но, увидев меня, вынул самокрутку изо рта и осторожно положил ее на подоконник.

— Вы никого не встретили по дороге? — спросил он.

— Нет, отец, — сказал я, — ночью по реке никто не ездит.

Он потянулся за самокруткой и привстал с кресла.

— Она очень красивая, отец.

— Она испугалась Лабанга? — Отец не повысил голос, но, казалось, его слова прогремели на всю комнату. А я опять увидел, как она смотрела на длинные изогнутые рога и как мой брат Леон обнимает ее за плечи.

— Нет, не испугалась, отец.

— А по дороге...

— Она смотрела на звезды. А манонг Леон пел.

— Что он пел?

— «Небо, усеянное звездами». Она пела вместе с ним.

Он опять замолчал. Снизу доносились тихие голоса мамы и Аурелии. Слышен был и голос Леона, и я подумал, что у отца в молодости, должно быть, был точно такой же голос. Он опять положил самокрутку на подоконник. Я смотрел, как струйка дыма от нее лениво поднимается вверх и медленно исчезает в ночной тьме за окном.

Распахнулась дверь, и вошли Леон с Марией.

— Ты напоил Лабанга? — Отец обращался ко мне.

Я сказал, что Лабанг еще отдыхает под навесом.

— Пора напоить его, сынок, — сказал отец.

Я посмотрел на Марию, она была прекрасна. Высокая. Рядом с Леоном она стояла высокая и очень спокойная. Тут я вышел из комнаты, и ее запах в темном коридоре напомнил утро, когда цветут папайи.

В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА

Он так низко надвинул шляпу на лоб, что широкие поля ее коснулись плеч. Потом согнулся, устраиваясь поудобнее под навесом двуколки, и стал неотрывно глядеть вперед. Дорога, казалось, корчилась под бичами полуденного солнца: она петляла из стороны в сторону, горбилась и распрямлялась подобно змее и исчезала за отрогом невысокой горы, покрытой редкой порослью бамбука.

Нигде не видно было ни жилья, ни людей. По левую сторону дороги тянулось глубокое русло пересохшей горной реки, покрытое пучками выжженного солнцем когона11, сквозь которые проглядывало каменистое дно; впереди, за дрожащими волнами знойного марева, поднимались древние холмы, почти такие же голубые, как и небо, обрамленное частоколом облаков. По правую сторону простиралось песчаное безбрежье низких волнообразных дюн, где лишь отдельные пятна стойкой к любому солнцу ледды оживляли монотонность безжизненного ландшафта. И только совсем далеко на горизонте была едва различима тонкая индиговая полоска — море.

Скрип деревянных колес и приглушенное шарканье копыт уставшего буйвола по дорожной гальке еще больше усиливали окружающую тишину; время от времени слышался шорох сухих комьев земли, скатывавшихся по склону на дно ущелья.

Натянув ослабевшую вожжу, он подстегнул буйвола, и тот затрусил мелкой рысцой. Над дорогой лениво зашевелилась пыль. Но вот буйвол снова замедлил шаг, вскинул голову, — и в сухом воздухе за ним потянулась искрящаяся нить слюны. Неотступное, назойливое солнце блестело на его взмокших, тяжело вздымавшихся боках.