Читаем без скачивания Наш общий друг. Том 2 - Чарльз Диккенс

Хуже всего было то, что совершенно незаметно, к большой досаде Беллы, о чем она и горевала со свойственной ей пылкостью, получилось так, что, наблюдая за мистером Боффином, она постоянно наблюдала и за секретарем.

«Неужели вот это не заставит его взглянуть на меня? Может ли быть, чтобы вот это не произвело на него никакого впечатления?» Такие вопросы Белла задавала себе столько же раз в день, сколько в нем было часов. Невозможно узнать. Всегда одно и то же застывшее лицо.

«Неужели он способен на такую низость — продать даже свой характер за две сотни в год?» — думала Белла. И потом: «А почему же и нет? Вопрос просто-напросто сводится к тому, кто чего стоит. Думаю, что я и сама продала бы свой характер, поступилась бы им, если б мне за это дали подороже». И снова она приходила в разлад с самой собою.

Лицо мистера Боффина тоже приобрело теперь непроницаемость, только иного рода. Прежнее простодушное выражение скрывалось теперь под маской хитрости, которая не позволяла разглядеть даже и добродушие. Даже улыбка его стала хитрой, словно он изучал улыбки на портретах скряг. За исключением редких вспышек раздражения или грубых хозяйских окриков, его добродушие по-прежнему оставалось при нем, но оно имело теперь неприятный оттенок подозрительности; и хотя в его глазах порою искрился смех и все его лицо улыбалось, он вечно сидел, обхватив колени руками, словно ему хотелось уберечь себя от кого-то, и он всегда был настороже, чтобы его как-нибудь не украли.

Украдкой следя за этими двумя лицами и сознавая, что это тайное занятие неизбежно должно наложить отпечаток и на нее самое, Белла пришла к выводу, что между всеми ними нет ни одного искреннего и правдивого лица, кроме лица одной только миссис Боффин. Оно стало ничуть не менее искренним оттого, что сделалось менее лучезарным, чем встарь, правдиво отражая в своей тревоге и печали каждую новую черточку, каждую перемену в Золотом Мусорщике.

— Роксмит, — сказал мистер Боффин однажды вечером, когда все сидели в его комнате и они с секретарем просматривали какие-то счета, — я трачу слишком много денег. По крайней мере вы тратите слишком много моих денег.

— Вы богаты, сэр.

— Нет, я не богат, — возразил мистер Боффин. Ответ был так резок, что почти равнялся обвинению во лжи. Но секретарь даже бровью не новел.

— Говорю вам, я не богат, — повторил мистер Боффин, — и я этого не допущу.

— Вы не богаты, сэр? — с расстановкой повторил секретарь.

— Ну, если даже и богат, так это мое дело, — возразил мистер Боффин. — Я не собираюсь швырять деньги зря для вашего или чьего бы то ни было удовольствия. Вам бы это тоже не понравилось, будь это ваши деньги.

— Даже и в таком маловероятном случае, сэр…

— Помолчите лучше! — сказал мистер Боффин. — Ни в каком случае вам это не должно нравиться. Ну вот! Я не хотел быть грубым, но вы меня рассердили, да и в конце концов я тут хозяин. И останавливать я вас не хотел, прошу прощения. Так что говорите, только не противоречьте мне. Вам никогда не попадалась жизнь Элвса, — вернулся он, наконец, к своей излюбленной теме.

— Скряги?

— Да, люди зовут его скрягой. Всегда надают каких-нибудь прозвищ. Так вам приходилось читать о нем?

— Кажется, да.

— Он никогда не сознавался, что богат, а между тем мог бы купить двоих таких, как я. Приходилось вам слышать про Дэниела Дансера?

— Тоже скряга? Да, приходилось.

— Вот это был молодец, да и сестрица от него не отставала, — продолжал мистер Боффин. — Они тоже не говорили, что богаты. А если бы назвались богачами, то, может, и богатства не было бы.

— Они жили и умерли в самой жалкой нищете. Разве не так, сэр?

— Нет, это мне неизвестно, — отрезал мистер Боффин.

— Тогда это не те скупцы, о которых я говорю. Эти жалкие твари…

— Не бранитесь, Роксмит, — сказал мистер Боффин.

— …эти примерные братец и сестрица жили и умерли в самой ужасающей грязи.

— Значит, им так нравилось, — сказал мистер Боффин. — И сколько бы они ни тратили денег, думаю, им жилось бы не лучше. Но все-таки я не собираюсь швырять свои деньги за окно. Тратьте поменьше. Дело в том, что вы здесь мало бываете, Роксмит. Тут каждая мелочь все время требует внимания. А то, пожалуй, кому-нибудь из нас придется умереть в работном доме.

— Насколько я помню, сэр, так думали и те люди, о которых вы говорили, — спокойно заметил секретарь.

— И очень похвально, доказывает независимость, — сказал мистер Боффин. — Однако теперь оставим их в стороне. Уведомили вы хозяев, что съезжаете?

— Уведомил, как вы наказывали, сэр.

— Тогда вот что я вам скажу: заплатите за три месяца вперед, заплатите вперед, это в конце концов выйдет дешевле, и сейчас же перебирайтесь ко мне, чтобы всегда быть под рукой, да сократите расходы. Квартирная плата пойдет за мой счет, а мы постараемся на чем-нибудь сэкономить. У вас, кажется, есть хорошая мебель, это верно?

— Да, мебель в комнатах моя собственная.

— Тогда мне не придется покупать для вас новую. А если вы такой уж независимый и захотите передать мне свою мебель вместо платы за квартиру, то пожалуйста, как хотите, если вам от этого станет легче. Я об этом не прошу, но не стану вам препятствовать, если вы это сочтете своим долгом. А насчет комнаты, — выбирайте любую пустую комнату на верхнем этаже.

— Мне годится всякая комната, — сказал секретарь.

— Можете выбрать любую, — ответил мистер Боффин, — это будет все равно что шиллингов восемь или десять прибавки к вашим доходам. Вычитать за нее я не стану: надеюсь, что вы мне за это отплатите с лихвой, сократив расходы. Теперь посветите мне, я зайду к вам в контору, и мы напишем письмецо-другое.

Пока шел этот разговор, Белла видела на ясном, добром лице миссис Боффин следы такой сердечной муки, что не решилась взглянуть на нее, когда они остались вдвоем.

Сделав вид, будто очень занята вышиваньем, она сидела, усердно работая иглой, пока миссис Боффин не остановила ее, слегка дотронувшись рукой до ее руки. Белла не сопротивлялась ей, и добрая душа поднесла ее руку к своим губам, уронив на нее слезу.

— Ох, дорогой мой муж! — сказала миссис Боффин. — Тяжело это видеть и слышать. Только верьте мне, милая Белла, наперекор всем этим переменам он все-таки лучше всех на свете.

Мистер Боффин вернулся как раз в ту минуту, когда Белла, стараясь ее утешить, ласково сжимала ее руку в своих руках.

— А? Что это она вам рассказывает? — спросил он, подозрительно заглядывая в дверь.

— Она только хвалит вас, сэр, — сказала Белла.

— Хвалит меня? Это верно? А не бранит меня за то, что я защищаю свое добро от шайки грабителей, которые рады были бы выжать меня досуха? Не бранит меня за то, что я коплю понемножку?

Он подошел к ним, и жена, сложив руки у него на плече, опустила на них голову.

— Ну-ну-ну! — уговаривал он ее довольно ласково. — Не расстраивайся, старушка!

— Но мне горько видеть тебя таким, дорогой мой.

— Пустяки! Помни, мы уже не те, что прежде. Помни, нам надо прижимать или нас прижмут. Помни: деньги к деньгам. А вы, Белла, не беспокойтесь ни о чем и не сомневайтесь. Чем больше я накоплю, тем больше вам достанется.

«Как хорошо, — подумала Белла, — что его любящая жена уткнулась ему в плечо и не видит, что в его глазах искрится хитрость и, бросая весьма неприятный свет на происшедшую с ним перемену, меняет к худшему весь его нравственный облик».

Глава VI

Золотой Мусорщик попадает из огня да в полымя

Вышло так, что Сайлас Вегг теперь довольно редко навещал баловня фортуны и жалкого червя в его (червя и баловня) доме, но, повинуясь данному наказу, ожидал его в «Приюте» от такого-то до такого-то часа. Мистера Вегга глубоко возмущало такое распоряжение, потому что назначены были вечерние часы, а их он считал особенно благоприятными для успехов дружеского договора. «Но так уж оно полагается, — с горечью заметил он мистеру Венусу, — чтобы выскочка, втоптавший в грязь таких замечательных людей, как мисс Элизабет, маленький мистер Джордж, тетушка Джейн и дядюшка Паркер, притеснял своего литературного человека».

Когда Римская империя окончательно пришла к упадку, мистер Боффин в следующий раз привез в кэбе «Древнюю историю» Роллена, но так как оказалось, что этот ценный труд обладает снотворными свойствами, то с ним было покончено около того времени, когда все войско Александра Македонского, состоявшее из сорока тысяч человек, залилось слезами, узнав, что их полководца трясет озноб после купанья. Иудейская война под предводительством мистера Вегга тоже подвигалась туго, и мистер Боффин привез в другом кэбе Плутарха, жизнеописания которого он нашел впоследствии весьма занимательными, хотя выразил надежду, что вряд ли и сам Плутарх рассчитывал, чтобы читатели во всем ему верили. Чему тут можно верить — вот что было для мистера Боффина основной литературной трудностью при чтении Плутарха. Некоторое время он колебался, не зная, верить ли половине, всему или ничему. Под конец, когда, как человек умеренный, он решил помириться на половине, то все еще оставался вопрос: которой половине? И этого препятствия он так и не смог одолеть.