– В том-то и дело! – пробурчал Василий Вельяминов, раздраженно барабаня пальцами по подлокотнику кресла. – Коль так будет и впредь, то племянничек наш всякий раз над нами верх брать будет. А его новые любимцы со временем вытеснят из боярской думы всех наших единомышленников.
– Что же делать, брат? – промолвил Федор Воронец, взглянув на Василия Вельяминова.
– Опутать надо Дмитрия твоей дочерью, – ответил тысяцкий, многозначительно выгнув густую бровь. – Кристина твоя – девица бойкая и пригожая, коль Дмитрий влюбится в нее по уши, то она сможет вертеть им, как захочет. И нам от этого будет благо!
– Верно молвишь, брат! – поддержал Василия Тимофей Вельяминов, подсев поближе к нему. – Надо покумекать, как и где свести вместе Кристинку и Дмитрия. Эх, раньше нам следовало бы это сделать! Чего мы тянули? – досадливо вырвалось у Тимофея.
– Раньше у Дмитрия возраст был не тот, опять же мор по Москве гулял, – сказал Василий Вельяминов. – Зато теперь и Дмитрий для брака созрел, и Кристина ныне в самом соку.
– А не будет ли помехой то, что дочь моя на год старше Дмитрия? – выразил некоторое сомнение Федор Воронец.
– Об этом не тревожься, брат, – махнул рукой Василий Вельяминов. – Была бы невеста хороша собой, а все прочее неважно!
* * *
В эту же пору на Рязанское княжество совершила набег орда татарского царевича Тагая, державшего свою ставку в Мордовской земле. Тагай разорил и сжег Рязань, взяв богатую добычу и полон, но при отходе татар настигла рать рязанского князя Олега, вместе с которым действовали дружины пронского и козельского князей.
Битва развернулась возле Шишовского леса. Татар было гораздо больше, чем русичей, но застигнутые врасплох ордынцы были наголову разбиты.
«И бысть брань зело люта и сеча зла, – сообщает об этой битве Никоновская летопись, – много воев пало с той и с другой стороны; первыми не выдержали татары и обратились вспять, бросая копья и стяги, покидав обозы с награбленным добром. Сам хан Тагай был ранен и с трудом смог ускакать в сопровождении нескольких телохранителей. Гнались за ним рязанцы, но настичь не смогли…»
Весть об этой победе русских дружин над татарами широко разнеслась по Руси.
Князь Олег, возгордившись после столь громкого успеха, отважился на дело подлое и коварное. Воспользовавшись тем, что от Москвы остались обгорелые руины, рязанский князь вторгся со своим войском в пределы Московского княжества. Олегом двигала месть, поскольку московляне в княжение Ивана Красного отвоевали у рязанцев Новый Городок в устье реки Протвы и три волости за рекой Окой. Впрочем, Иваном Красным в свое время тоже двигала месть, ведь Олег отбил у московлян город Лопасню в год смерти Симеона Гордого. Эта вражда между Москвой и Рязанью тянулась еще со времен князя Даниила, сына Александра Невского, захватившего у рязанцев Коломну.
Рязанцы опустошили несколько деревень в окрестностях Серпухова, затем вышли к Протве и взяли в осаду городок Перемышль. По реке Протве в ту пору проходил юго-западный рубеж Московского княжества.
Князь Дмитрий не имел времени для сбора большой рати, поэтому он призвал на помощь суздальского князя Дмитрия Константиновича, памятуя о том, что всего три месяца тому назад тот тоже обращался к нему за подмогой. Суздальский князь отплатил добром за добро, выступив вместе с московскими полками против рязанцев.
Олег Рязанский был разбит соединенной московско-суздальской ратью и бежал за Оку в свои пределы. Правда, Перемышль рязанцы все же успели разорить.
Отпраздновать эту победу Дмитрий Константинович пригласил московского князя к себе в Суздаль. Во время этого застолья юный князь Дмитрий впервые увидел младшую дочь суздальского князя Евдокию, которая поднесла ему заздравную чашу с греческим вином. Евдокии было пятнадцать лет, как и Дмитрию.
О дальнейшем московляне, побывавшие на том пиру, рассказывали по-разному. Люди из окружения братьев Вельяминовых распускали слух, будто княжна Евдокия опоила князя Дмитрия вином, куда было подмешано приворотное зелье. Иначе как объяснить то, что уже на другой день свершилась помолвка между Дмитрием и Евдокией. Братья Вельяминовы упрекали суздальского князя в хитром расчете. Мол, он намеренно привез младшую дочь из Нижнего Новгорода в Суздаль, выгадав возможность, чтобы свести ее лицом к лицу со своим московским тезкой. Не одолев московского князя в открытом противостоянии, расчетливый Дмитрий Константинович решил возвыситься через родство с ним.
Люди, облеченные доверием юного князя Дмитрия, утверждали, что дивный образ суздальской княжны однажды явился ему во сне. Этот девичий лик запал Дмитрию в сердце, лишив его покоя. Увидев княжну Евдокию в пиршественном зале, Дмитрий от волнения едва не лишился дара речи. Его сон неожиданно воплотился наяву! Потому-то Дмитрий столь поспешно попросил у суздальского князя руки его младшей дочери. По обычаю, сначала надлежало заслать сватов к отцу невесты, лишь после этого можно было совершить предсвадебную помолвку. В случае с Дмитрием и Евдокией сватовство и помолвка свершились в один день.
Глава десятая. Свадьба в коломне
Едва задули холодные зимние ветры и выпал первый снег, московский князь перебрался со своей дружиной и челядью из сельца Кудрино в город Коломну, расположенный при впадении Москвы-реки в Оку. Сюда же в середине зимы прибыл длинный санный поезд из Суздаля, сопровождаемый множеством верховых. Это приехала суздальская княжна Евдокия со всей своей родней.
В ту пору московский летописец записал в своем труде: «Той же зимой месяца января в 18-й день женился великий князь Дмитрий Иванович, появ у великого суздальского князя Дмитрия Константиновича дщерь его Евдокию, а свадьба бысть в Коломне…»
Наступил год 1366-й.
Москва уже почти полностью отстроилась, на холмах между Москвой-рекой и Неглинкой выросли терема из гладко оструганных сосновых бревен, высокие частоколы из белых осиновых и березовых кольев отгородили друг от друга заново возведенные боярские дворища. Новенькие тесовые крыши и маковки теснились вокруг белокаменных храмов, очищенных от копоти и побеленных известью. Еще стучали топоры и визжали пилы на Подоле и в Зарядье, где продолжали строить дома и амбары, еще тянулись к Москве обозы с бревнами, ибо много дел еще предстояло завершить, но главное к началу зимы было сделано – у людей имелось теплое прочное жилье.
Люд московский пребывал в приподнятом настроении – от вида бело-розовых и бело-голубых плит известняка, которые изо дня в день подвозили на санях смерды к подошве Боровицкого холма.
