Читаем без скачивания Великий стагирит - Анатолий Домбровский

Аристотель почувствовал, что его покидает решимость, с какой он направлялся сюда. И чем дольше старец молчал, тем меньше оставалось в нем этой решимости. Лицо Тимона было неприветливым, даже злым. И поглядывал он на Аристотеля недобро. Какой-то жук сел ему на ногу, и Тимон прихлопнул его с такой силой, что сам поморщился от боли и при этом сердито посмотрел на Аристотеля, словно тот послал на него злосчастного жука. Одежда на Тимоне была старая, он давно не подрезал усы и бороду, а седые с желтизной волосы свисали до плеч и были спутаны. В них, как в старой паутине, застряли кусочки сухих листьев, стебельки травы, которая служила ему постелью в его мрачном жилище. У него были длинные и жилистые руки. Босыми ногами, словно лапами, он упирался в выступы камня, на котором сидел. Маленький, головастый и худой, он производил впечатление почти нечеловеческого существа.

— Ты разочарован или хочешь покорить меня своей мудростью? — спросил наконец Тимон, перестав есть. — Многие хотели переубедить меня и возвратить в Афины, чтобы таким образом снискать себе славу мудрейших. Чего хочешь ты?

— Платон тоже? — спросил Аристотель.

— Нет, — ответил Тимон. — Он сказал: «Не надо точильный камень превращать в серп». Что скажешь ты?

— Я пришел к тебе с вопросами, — ответил Аристотель. — Я хочу знать, Тимон, что ты думаешь о людях.

— Я не думаю о них, — засмеялся Тимон. — Они не стоят того, чтобы думать о них.

— Но ведь ты и сам человек! О себе ты думаешь, Тимон?

— Вот! — вскочил на ноги Тимон и замахал возбужденно руками. — Вот! В этом проклятие рода человеческого! Нельзя не думать о себе и, значит, о себе подобных. А между тем мы — глина, или плесень, у нас нет цели, а у жизни смысла. И сколько бы мы ни думали, ни рыскали в поисках истин, мы ничего не найдем, кроме бессмысленности этих исканий, юноша. Только это нас и объединяет — бессмысленность нашего существования.

— А боги, Тимон?

— Боги? Нет богов. Их выдумал Гомер. К тому же он придумал их так много и наделил их столькими пороками, что они даже между собой не могут поладить. Есть люди, которые боятся богов, — их я уподобляю жалким тварям. Есть люди, которые притворяются, будто боятся их, — ничтожные из ничтожных. Есть такие, которые признают одних богов и не признают других. Есть и такие, которые не признают никого из них. Не могут боги объединить людей.

— А если бы существовал один бог? — спросил Аристотель. — Высшая и единая истина, высшее благо, высшее совершенство, начало всего, всепроникающий разум, первый И неизменный закон?

— Где он? — спросил Тимон. — Где он, юноша?

— Он смог бы объединить людей и придать смысл и цель их существованию? Цель — совершенство, смысл — стремление к совершенству…

— Нет, — сказал Тимон. — Никогда еще не было, чтобы бараны мечтали стать пастухами. Твой единый и совершенный бог — не человек. А человек может быть только человеком, как баран — бараном, а камень — камнем.

— Но человек мыслит, Тимон! — возразил Аристотель, — И значит, в мыслях, в духе он может достичь божественной мудрости.

— Это — цель, пригодная, быть может, для философов. Не могут все люди стать философами…

— Искусству обнаружения истины можно научить всех!

— Всех? — засмеялся Тимон. — Кто научит? Как? Когда? И все ли захотят учиться? И не перережут ли люди своих учителей, чтоб освободиться от непосильного труда ученичества? Более того, уверен ли ты в том, что путь к истине — это путь к познанию единого и совершенного бога? Мне думается, что это, скорее, путь к противоположному. Нет бога, нет цели, нет смысла — вот что откроет истинный философ. Искусство обнаружения истины, построенное на подлинном знании, а не на уловках софистов…

— Постой, — остановил Тимона Аристотель. — Как же возможно такое? Ведь очевидно, что если есть белое, значит, есть абсолютно белое, если есть добрый поступок, значит, есть высший принцип доброты, если есть правильное, есть и совершенное… И значит, Тимон, бог — это высшая степень правильного, доброго, красивого, мудрого.

— А куда же деть неправильное, злое, уродливое, глупое, юноша? Если есть высшая степень добра, то есть и высшая степень зла. И значит, твой бог может быть только совершенным добряком и совершенным злодеем одновременно. Но какое же это совершенство, юноша? Высшая степень — выдумка философов. И если их наука служит доказательству высшего совершенства, то это ложная наука.

— Ты говорил это Платону, Тимон?

— Да.

— И что он сказал в ответ?

— Он сказал: «Все доказуемо, но истина лежит за пределами нашей болтовни, Тимон».

— Он так сказал? — удивился Аристотель. — Он не мог так сказать.

— Увы, юноша, увы! — развел руками Тимон. — И философы иногда говорят откровенно… — Он снова принялся есть принесенные Аристотелем смоквы.

— И что же будет? — спросил Аристотель. — Что же будет с людьми?

— Что было, то и будет, — ответил Тимон. — Они будут развратничать, драться, убивать друг друга, размножаться, гибнуть от болезней, от мечей, петь, плакать, наслаждаться, страдать до тех пор, пока земля сможет кормить их. Потом они исчезнут, и на земле станет чисто и тихо. Впрочем, возможно, найдется человек, который изобретет красивую ложь, подобную той, о которой мечтаешь ты, юноша: ложь о едином и совершенном боге. Эта ложь, возможно, на какое-то время объединит их и сделает сдержанными и добрыми, чему я не верю. Понадобится гениальный ум для изобретения науки, ведущей к ложной истине. Но рано или поздно откроется другая истина. Разочарование будет всеобщим и хаос всеобщим, юноша. Бесплодны все наши дела, и все наши помыслы бессмысленны…

— Я пойду, — сказал Аристотель, вставая. — Ты мне не понравился, Тимон. Не зря тебя прозвали Злым Старцем. Прощай, Тимон.

— Прощай, юноша, — ответил Тимон, улыбнувшись. — И запомни: точильный камень не только не стоит превращать в серп, его невозможно превратить в серп. Кстати, тупым серпом колос не снимешь. Оттачивай свой серп, Аристотель: настоящий урожай еще только созревает. Прощай.

Глава третья

Был второй день Анфестерий, праздника первых цветов и молодого вина, День кружек, который наступил после Дня открытых бочек. В Афинах были заперты все храмы, кроме храма Диониса. Да и тот пустовал, потому что статую Диониса еще прошлой ночью, по древнему обычаю, вынесли за городскую стену, во Внешний Керамик, откуда ей предстояло вернуться в Афины вечером во главе шумного и пестрого маскарада. Впереди была безумная ночь, великое состязание в веселье — апофеоз весеннего буйства афинян.

На берегах Или́са было многолюдно. Некоторые украсили себя венками из первых весенних цветов. Там и тут затевались игры в прятки, в мяч. Усевшись на разостланные плащи, группа юношей, не стыдясь никого, играла в кости, а рядом с ними мальчики подбрасывали и ловили камешки.

Цвели вербы. На большом лугу за рекой паслись лошади. Храм Аполлона Ликейского еще просвечивал белыми колоннами сквозь молодую зелень садов на склоне горы Ликабе́т. Миндаль осыпал белые лепестки, и легкий ветер, подхватывая их, кружил над лугами, над рекой. Запах примятой травы и теплой земли смешивался с запахом цветов. Лавочники вынесли свои плетенные из лозы будки прямо на луг и торговали орехами, сладостями и молодым вином.

Солнце было большим и ясным, как золотой щит Афины.

— Вот, — вздохнул Нелей, когда Аристотель сел на раскладной стул, который Нелей постоянно носил, следуя за своим господином. — Вот… — Он вытер со лба пот и опустился рядом с Аристотелем на траву. — Вот счастье — сидеть у тихой реки и греться под солнцем…

Аристотель ничего на это не ответил, хотя слова Нелея предназначались ему. Нелей явно ждал, что Аристотель затворит с ним снова, и тогда будет забыт предыдущий разговор. Конечно, Пелей поступил глупо и дерзко, позволив себе выпить с утра крепкого вина, — это Тиманф уговорил его, это Тиманф во всем виноват, хотя, если признаться, Тиманф, протягивая ему потэр с вином, сказал всего одно слово: «Выпей!» Но ведь вино было хорошим, и утро начиналось веселое, петухи горланили во всю мочь, и небо на востоке светилось, как россыпь драгоценных камней… А он сказал, когда Нелей помогал ему одеться: «Ты слишком стар, Нелей, чтобы пить неразбавленное вино. У тебя и без вина трясутся руки…»

Конечно, трясутся, потому что Нелей действительно стар. В Афинах люди быстро стареют, потому что ведут беспокойную жизнь: много ходят, много говорят, много едят, много пьют и совсем мало спят, словно хотят совсем отучить себя от сна. Жадно живут, торопятся всюду и все успеть, будто наступают последние дни. И быстро стареют… Вот и Аристотель, уподобляясь афинянам, ведет такую же жизнь, как они. А поскольку Нелей постоянно с ним, получается, что и он, Нелей, живет по законам афинян. Так что вовсе не от вина дрожат у него руки, а от усталости, хотя и от вина, конечно. Но как не выпить, если День кружек? Вчера афиняне открыли бочки, которые закупорили с осени. Даже здесь, за городом, чувствуется винный дух, стоит лишь ветерку повеять со стороны Афин. Вчера уже начали пробовать вино, сегодня же пить будут все. Впрочем, если бы не Тиманф, одно слово которого порою стоит многих речей, Нелей не польстился бы на тот проклятый потэр…