Читаем без скачивания Великий стагирит - Анатолий Домбровский

Аристотель молчал, глядя на реку, а Нелей продолжал размышлять о своей жизни. А так как она была неотделима от жизни Аристотеля, то, стало быть, рассуждал он и о жизни своего господина.

Нелей постарел, потому что ведь и годы прошли немалые. Для юнца, каким явился в Афины Аристотель, эти годы, конечно, пустяк: он стал лишь крепче и умнее. Для Нелея же, которому уже тогда было пятьдесят, они не принесли ни здоровья, ни ума, да и не за этим привел его в Афины Аристотель. Он потерял свой прежний грозный вид, и голос его стал теперь не таким зычным: как ни хитри, а к старости в человеке обнажается то, что он есть на самом деле. А на самом деле-то Нелей не был ни грозным, ни сильным, а покорным и добродушным рабом, который для всех, кроме господина, старался изо всех сил казаться иным. Впрочем, теперь Аристотель, кажется, и не нуждается ни в его грозном виде, ни в его силе: сам он уже далеко не юнец и может во всем постоять за себя. Многие в Афинах почитают за честь быть знакомым с ним, говорить с ним, принимать его у себя или слушать его беседы на аллеях в роще Академа. Сам благородный Платон говорит о нем, что он — надежда Академии. Некоторые ученики Платона завидуют Аристотелю, но Нелей знает, чего стоила Аристотелю его ученость. Вот он сидит и молчит, хотя все вокруг веселятся, бегают, поют, смеются, пьют вино, собирают цветы, нежатся под солнцем, играют, радуются празднику и первому месяцу весны. Все находят для себя счастливые причины радоваться, даже Нелей выпил потэр вина, а господин его сосредоточенно молчит, о чем-то размышляет, в чем, видно, совсем нет веселья. И таков он почти всегда, если нет рядом собеседников. С собеседниками же он разговорчив, хотя разговоры эти совсем не похожи на те, что ведутся между обыкновенными людьми у цирюльников, банщиков или у шорников. Там, как всегда, веселая болтовня, перепалки, смех, а здесь — строгие рассуждения, мысли о высоком и важном. Нелей не прислушивается к этим беседам, потому что от них у него всегда болит голова… Хотя раньше он и пытался вникнуть в их смысл, и не всегда, кажется, безуспешно. Но потом стал быстро уставать. Всему виной, конечно, старость…

Беседы эти длятся по нескольку часов в день. Собеседники меняются, а Аристотель замены себе не просит. Нелей же всегда рядом с ним, дремлет, если господин и его собеседники сидят на скамьях, бредет следом, чуть поотстав, если господин и его ученики прогуливаются по аллеям рощи. То, что у Аристотеля есть свои ученики, — большая честь и большое доверие, оказанное ему Платоном. В первые годы Платон позволял Аристотелю читать ученикам вслух лишь то, что было написано другими мудрецами. И слушали это чтение не ученики Аристотеля, а ученики Платона. Позже Платон разрешил читать им сочинения, написанные Аристотелем. А теперь Аристотель беседует о своих предметах с собственными учениками, теперь он — настоящий учитель. Правда, учеников у него пока не так много, как у Платона, и занимается он с ними не в классах, а в роще, и не в любом месте рощи, а лишь там, где не прогуливается со своими учениками Платон. Но и это позволено далеко не всем обитателям Академии. Так что Аристотелю действительно оказана большая честь, И большое доверие… Нелей очень доволен этим. И еще тем, что учительство приносит Аристотелю доход, хоть и небольшой, но достаточный, чтобы покупать одежду и пищу. Впервые за многие годы жизни в Афинах его господин стал походить на господина, да и у Нелея появилась приличествующая его положению одежда, без заплат и прорех. Правда, Аристотеля не забывала сестра Аримнеста и, случалось, присылала ему деньги. Дважды приходили с оказией богатые подарки от Гермия из Атарнея в знак былой дружбы. Но Аристотель не умел распоряжаться своими деньгами рачительно, устраивал для обитателей Академии обильные обеды в Афинах, покупал себе перстни и дорогие благовония, баловал подарками своих друзей и вскоре снова довольствовался лишь одними фруктами и овощами, за которые благодаря Тиманфу вовремя вносились деньги в общую трапезную. Тиманф же и Нелей, случалось, нанимались прислуживать за кусок хлеба да за гороховую похлебку в харчевню Опетора близ Помпейона.

Теперь же хоть и невелик доход Аристотеля от учительства, но постоянен, и Нелею не приходится таскать воду для харчевни Опетора по вечерам, а Тиманф теперь занят только своим любимым делом — стряпней, и у него в кладовке всегда стоит амфора с вином…

Все это хорошо. Но если бы господин употребил то время и прилежание, какое он отдал наукам, на что-либо другое, на ведение хозяйства, например, или торгового дела, был бы у него уже богатый дом и все самое лучшее и дорогое в доме… Но еще больше огорчает не то, что всего этого нет у него, а то, что ничему этому и не бывать: вот и у Платона, который превзошел всех своей учёностью, нет ни богатого дома, ни золотой и серебряной утвари, ни многочисленных рабов, ни дорогих одежд…

Жаль, что ему, Нелею, не выпала судьба родиться свободным. Уж он-то не просиживал бы ночи напролет в книгохранилище Академии, не шатался бы по аллеям с молодыми оболтусами, у которых не учение на уме, а развлечения, пиры да флейтистки, он не стал бы тратить свое здоровье на отыскание всяких там истин, которые ничего не стоят в этой жизни. Те же из истин, которые чего-то стоят, достаются людям совсем даром, как, скажем, та, с какой не хочет согласиться Аристотель. Нелей сказал ему, когда тот упрекнул его в том, что он рано и с чрезмерным старанием приложился к потэру с вином:

— Пьющий воду ничего умного не сотворит. Так все афиняне говорят, господин.

— Есть то, что говорят все афиняне, — ответил Нелею Аристотель, — а есть то, что говорят умные афиняне.

— Что же они говорит? — спросил Нелей.

— Они говорят, что пьющий вино тоже ничего умного сотворить не может. Умное могут сотворить только умные, Нелей.

Нелей спорить с ним не стал. Бесполезно и опасно спорить со своим господином, но в тысячу раз бесполезнее и опаснее спорить с философом. Нелей был свидетелем, как однажды ученики Аристотеля посмеялись над Ктесиппом, заносчивым привратником Платонова дома.

— Эй, Ктесипп, есть ли у тебя собака? — спросил привратника юнец, перемигиваясь со своими друзьями.

— И очень злая, — ответил Ктесипп.

— А есть ли у нее щенята?

— Да, — ответил Ктесипп. — И тоже очень злые.

— А их отец, конечно, тоже собака?

— А как же! И тоже злой.

— И этот отец твой, Ктесипп?

— Мой, — ответил Ктесипп.

— Значит, ты утверждаешь, что твой отец собака, а ты — брат щенят, Ктесипп?

Ктесипп едва не задохнулся от такого неожиданного оскорбления, а юнцы хохотали до слез и катались по траве.

Бесполезно и опасно спорить с философами. Не только простым людям нужно вести себя с ними осторожно, но, кажется, и философам. Философам с философами тоже спорить бесполезно — они никогда не соглашаются друг с другом. Постоянно спорящие друг с другом философы в конце концов становятся врагами. И хотя Нелею совсем не понятно, чего они друг с другом поделить не могут, он боится споров, в которые все чаще вступает Аристотель то с племянником Платона Спевсиппом, то с Ксенократом, любимцем Платона, то с Демосфеном, любимцем афинян. Каждый спорщик может стать его врагом. А уж чего хорошего можно ждать от врагов?

Но это все же еще не самое страшное. Самое страшное в том, что Аристотель, как давно уже кажется Нелею, все с меньшим почтением относится к самому Платону. И хотя он не вступает с ним в споры, все же говорит против него со своими друзьями. А вчера он рискнул прогуливаться с учениками по аллее у Кефиса, где любит беседовать с чужеземными мудрецами Платон…

Черные дрозды в рощице за речкой звонко пересвистывались, словно были недовольны людским гомоном — громкими разговорами, смехом и пением. Да и Аристотель то и дело с неодобрением поглядывал на шумных юношей, игравших в кости. Это сидение у реки явно не доставляло ему никакого удовольствия, и, когда б не уговор с Феофрастом встретиться здесь, он не пришел бы сюда ради этих крикливых бездельников и разряженных щеголей, состязающихся в глупом острословии у винных палаток. Берега Илисса — многолюдное место. Тихо и уютно на берегах Кефиса…

Феофраст пришел в сопровождении двух рабов, один из которых, Фаний, был старше своего юного господина, а другой, Помпи́л, его ровесником, и не только ровесником: Помпил был тенью Феофраста и его постоянным собеседником и старался быть равным ему во всех искусствах, какие постигал, живя в Афинах, Феофраст. Таково было не только требование Феофраста, но и, кажется, желание самого Помпила, который был красив, прилежен в учении и искренен в любви к своему господину. И все же Нелей его недолюбливал за его привычку поучать всех, с кем ему доводилось сталкиваться в речах или в делах. Впрочем, он легко расставался со своей дурной, но мнению Нелея, привычкой, когда оказывался в окружении господ, зато всегда был верен ей в кругу слуг: Помпил, красивый и умный, никогда не забывал, что он — раб.