Многие, особенно представители старшего поколения, встретили эти преобразования без энтузиазма. Коммунизм прекрасно умел обеспечивать равенство в нищете — по правде говоря, лучше него с этим не справлялась ни одна другая система в мире. И поскольку капитализм дает людям неравенство в богатстве, те, кто привык к однообразному, замкнутому, но застрахованному от риска социалистическому образу жизни — с гарантированным минимумом в виде жилища, образования, пенсии, — восприняли падение Берлинской стены с глубокой тревогой. Однако для многих других это событие стало вестью об освобождении, воротами в мир неограниченных возможностей. Поэтому его воздействие ощутили не только в Берлине, но и во множестве других мест. Поэтому оно стало выравнивающим фактором мирового масштаба.
Вообще, чтобы оценить масштаб и выравнивающий характер этого события, лучше всего поговорить с кем–нибудь, кто не является ни немцем, ни русским. Тарун Дас, в то время возглавлявший Конфедерацию индийской промышленности, своими глазами видел, как волны, вызванные падением стены, начали докатываться до самой Индии. «У нас тогда было огромное количество правил, регламентации и бюрократов, — вспоминал он. — Когда после окончания британской колонизации Неру пришел к власти, в его руках оказалась огромная страна и не было никакого опыта в деле управления. Поскольку США были заняты Европой и Японией, «планом Маршалла», Неру обратил свой взор по ту сторону Гималаев, к северному соседу, и послал команду экономистов в Москву набираться опыта. Вернувшись, они рассказывали, как поразил их Советский Союз. Там распределяют ресурсы, выдают лицензии, страна не стоит на месте. Поэтому мы взяли их модель на вооружение и забыли, что в стране существует частный сектор… Частный сектор окружили стеной правил и регламентации. В 1991 году он по–прежнему существовал, однако был скован ограничениями, предприниматели не пользовались общественным доверием — и при этом они еще добивались какой–то выгоды! С 1947 по 1991 год в руках государства находилась вся индийская инфраструктура. Груз госсобственности почти довел страну до банкротства, мы не могли заплатить по своим обязательствам. Что касается настроений народа, мы тоже не чувствовали уверенности в себе. Да, мы выиграли пару войн с Пакистаном, однако почему–то это не внушило нации веру в собственные силы».
В 1991 году, когда золотовалютные резервы страны были на исходе, Манмохан Сингх, тогдашний министр финансов (а теперь премьер–министр), решил, что настала пора сделать индийскую экономику открытой. «Когда пала наша «Берлинская стена», — сказал Дас, — было ощущение, что тигра выпустили из клетки на волю. Последовала официальная отмена государственного регулирования торговли. До того у нас всегда был трехпроцентный, так называемый индусский, темп роста — медленный, осторожный, консервативный. Если вы хотели иметь больше прибыли, вам приходилось переселяться в Америку. Так вот, три года спустя после реформ 1991 года наш ежегодный рост был уже 7%. К черту бедность! Теперь вы могли добиться всего здесь, попасть в форбсовский список богатейших людей на планете, не становясь эмигрантом… Весь период социалистического регулирования довел нас до точки, в которой у нас оставался только 1 млрд долларов в иностранной валюте. Сегодня у нас уже 118 млрд… Всего за десятилетие наше тихое самодовольство превратилось в неуемное честолюбие».
Падение Берлинской стены не просто способствовало исчезновению альтернатив свободному рынку и раскрепощению скопившейся энергии сотен миллионов людей в Индии, Бразилии, Китае и бывшей Советской империи. Оно также дало нам посмотреть на мир другими глазами, увидеть его как единое целое. Потому что Берлинская стена мешала нам не только передвигаться, но и видеть — мешала нам осмыслить мир как единый рынок, единую экосистему, единое сообщество. До 1989 года у вас могла быть «восточная» стратегия развития или «западная», и было трудно себе представить, что такое «глобальная» стратегия. Амартья Сен, индийский лауреат Нобелевской премии по экономике, преподающий сейчас в Гарварде, однажды заметил мне: «Берлинская стена была не только символом удержания людей внутри Восточной Германии — она не давала сформироваться глобальному взгляду на наше общее будущее.
Пока она продолжала стоять, мы были неспособны мыслить глобально, не могли задуматься о целостности мира». «Есть одна прекрасная история на санскрите, — добавил Сен, — в ней говорится в лягушке, которая родилась и прожила всю жизнь в колодце. Ее мировоззрение ограничивалось родным колодцем, — сказал он. — И таким же выглядел мир для многих жителей планеты до того, как пала стена. Когда это произошло, лягушка как будто получила возможность общаться с лягушками из других колодцев… Если падение стены находит у меня позитивный отклик, то как раз из–за моей убежденности в том, сколь многому мы можем научиться друг у друга. Ведь знание по большей части и есть то, чему ты научился у людей с противоположной стороны».
Да, после 9 ноября жить в мире стало лучше: каждый всплеск свободы порождал новый всплеск, и этот процесс по своей сути и по своим последствиям действовал выравнивающим образом на все охваченные им общества, усиливая тех, кто был снизу, и ослабляя тех, кто был сверху. «Освобождение женщин, — заметил Сен, в качестве лишь одного из примеров, — ведет к распространению грамотности среди них и тем самым способствует снижению рождаемости и детской смертности, а также потенциальному увеличению женской Занятости, что в свою очередь влияет на политическую обстановку и дает женщинам возможность играть более заметную роль в местном самоуправлении».
Наконец, падение стены не просто позволило большему числу людей воспользоваться богатством накопленного друг другом опыта, оно проложило путь к принятию универсальных стандартов — стандартов управления хозяйством, ведения финансового учета, банковского дела, компьютерной сборки, даже писания статей по экономике. Позже я еще вернусь к этому вопросу, а пока отмечу, что общие стандарты создают более ровное, более плоское поле для игры. Другими словами, падение стены способствовало неограниченной миграции передового опыта. Если какой–нибудь возникший экономический или технологический стандарт теперь, в отсутствие стены, доказывал свою эффективность на мировой арене, его повсеместное принятие было делом гораздо меньшего времени. Вспомним, что именно падению стены Европа обязана образованием Европейского союза и расширением его членства с пятнадцати до двадцати пяти стран. Вместе с учреждением, евро как общей валюты это событие превратило регион, когда–то разделенный «железным занавесом», в единую экономическую зону.
Хотя позитивные следствия падения стены стали видны всем и каждому в самый его момент, его причина оставалась не до конца понятной. Собственно, у него не было какой–то одной причины. В известной степени ответственными за конец коммунистической эпохи были и подточенный внутренними противоречиями и дефектами системы фундамент Советского Союза, и гонка вооружений, запущенная Рейганом в Европе и вынудившая Кремль пойти на разорительное финансирование разработки и производство ракет с боеголовками, и, наконец, безуспешные попытки Михаила Горбачева реформировать то, что не подлежало реформированию. Однако если бы меня попросили назвать фактор, который являлся первым среди равных, я бы назвал информационную революцию, стартовавшую где–то в начале — середине 1980–х. Учитывая, что тоталитарные системы опираются на силовую и информационную монополию, в то время слишком много информации стало проникать сквозь «железный занавес» — благодаря распространению факсов, телефонов и других современных средств коммуникации.
Приблизительно совпали по времени с падением стены два других события: резкий скачок количества персональных компьютеров производства «Ай–Би–Эм» и вызвавшее его появление операционной системы Windows. Эти два прорыва, невероятно облегчившие горизонтальную коммуникацию, поставили крест на коммунизме и его стержневой информационной вертикали. Они также в огромной степени способствовали росту информированности и инициативности отдельных людей. (Каждая деталь этой информационной революции имела свою собственную эволюционную историю. Телефонная сеть возникла из желания людей говорить друг с другом на больших расстояниях. Факсимильная машина возникла в качестве способа передачи письменной информации по телефонной сети. Персональные компьютеры размножились в такой степени благодаря первым «убийственным приложениям» — электронным таблицам и текстовым программам. Наконец, Windows возникла из необходимости сделать пользование всем этим — вместе с возможностью самостоятельного программирования — доступным для масс.)
