После отчаянного, но короткого боя солдаты тогда все обшарили вокруг, искали какое-нибудь жилье, укрытие, но вход в пещеры так и не увидели, хоть был прямо перед ними. Страшно раздосадованные, солдаты рубили заросли, отваливали камни, но так и ушли, удовольствовавшись в качестве добычи телами убитых.
Адоня была в отчаянии. Что ей делать? Как уберечь детей? Как сохранить древний архив? Через несколько дней пришли люди клана и забрали детей, а на нее возложили миссию хранителя. Теперь – на нее одну. "Будь осторожна, – сказали ей. – Береги свою жизнь, она больше не принадлежит тебе".
Она была осторожна. Сначала думала, что о ней никому не известно. Потом недалеко от опушки на сучке приметного дерева обнаружила суму с продуктами. Разумеется, это могло быть провокацией, приманкой с целью выведать, ни остался ли кто в лесу, но Адоня продукты взяла – человеческая хитрость не могла соперничать с ведовской силой, которой владела Адоня к тому времени. Она без труда распознала, что дар этот от сострадательного сердца пришел и не содержит тайного умысла. После так и повелось – крестьяне знали, что кто-то остался жив, и приносили хлеб, муку, масло, крупы, и место для этого как-то само собой определилось. Они даже не пытались подсмотреть, кто приходит забрать приношение, но как-то раз Адоня обнаружила, что ее поджидают и, помедлив, вышла из зарослей. Женщина торопливо поднялась ей навстречу, смотрела широко открытыми, испуганными глазами, потом, запинаясь, выговорила:
– Не поможешь ли?.. Муж очень хворает, помрет, боюсь…
И с тех пор Адоня стала тайно бывать в деревнях. Теперь, о ней знали жители всех окрестных деревень, и могли при необходимости ее найти, но все делали вид, что ничего такого знать не знают, ведать не ведают, даже между собой избегали говорить о лесной девушке. А приветливость ее, отзывчивость, умение, которым она щедро делилась с людьми, сделали свое дело – вишь ведь, как ни выспрашивали о ней посланцы барона, наверняка и деньги сулили, а не нашлось ни одного желающего ответить.
* * *
– Рустер! – услышала Адоня брезгливый голос. – Вашему радению нет предела.
– Мой господин, она вынудила нас! Я по-доброму хотел, но не приведи Господь увидеть, что с нею сталось – волосья у нее встали дыбом, из глаз молнии заблистали… Я сам, клянусь, я сам это видел! Можете мне не верить, но вместо ногтей на ее пальцах начали вырастать когти, как у дикой кошки!
– Рустер, умоляю, избавьте меня от ваших фантазий. Ступайте рассказывать их на заднем дворе, там вы найдете более благодарных слушателей. Вот только прежде приведите ее в порядок.
– Осмелюсь предупредить моего господина – будьте осмотрительны. Я думаю, что не стоит…
– Дождитесь, когда я попрошу ваших советов, мой заботливый друг. Или вам и теперь видятся кошачьи когти? Исполните, о чем вас попросили, и ступайте.
Рустер не утруждал себя особой деликатностью, когда распутывал веревку на руках Адони. Потом с глаз сдернули повязку. Но она не заметила грубости фанфарона Рустера, не отводя глаз, рассматривала владельца Рекинхольма, которого доселе ни разу не видела.
В большом зале стоял полумрак. Света от пламени камина и нескольких свечей было вовсе недостаточно для такого большого пространства.
Около низкого, инкрустированного серебром столика стоял высокий человек. В тусклом свете ярко белела его свободная рубашка с большим распахнутым воротом, с широкими рукавами, которые ниспадали на манжеты глубокими мягкими складками. Манжеты были украшены узкой полоской тончайших суэльских кружев.
Адоня замерла, ожидая его первых слов, потому что эти слова скажут о том, кто перед ней – друг или враг. А он не спешил. Стоя в пол-оборота к ней, барон Яссон наливал темное вино из высокого серебряного кувшина. Текучий пурпур и пламя близкой свечи играли на хрустальных гранях бокала. В коротких взглядах, которые он бросал на Адоню, читалось нескрываемое пренебрежение…
– Когда тебя пригласили отправиться в замок, ты могла бы переменить это рванье на более приличное платье. Так было бы гораздо лучше, чем выпускать когти и портить физиономии моим людям, – с бокалом в руке направляясь к камину, бросил барон Гондвик.
– Лиента! – все еще с надеждой негромко позвала Адоня.
– Что ты сказала? – Яссон Гондвик чуть приподнял бровь.
– Господин барон, не знакомо ли вам это имя – Лиента?
– Разве есть такое имя? – уголки губ брезгливо скривились. – И какое отношение это имеет к тому, что я сказал?
Адоня не сдержала прерывистого вздоха.
– Простите, господин барон, разумеется, никакого. Что касается… – она сглотнула. – У вашего Рустера слишком богатое воображение. А пока они искали меня, оно разыгралось не на шутку. Видимо, он слишком себя напугал, вот и решил принять меры безопасности. В результате мое платье оказалось порванным. А физиономию он расцарапал о ветки, когда гонялся по лесу за ребенком, мальчик нес еду, а они начали травить его собаками. Кстати, так и не поймали.
– Но ты вовсе не так спокойна, как хочешь казаться. Тебя они тоже напугали? Не волнуйся, здесь тебя никто не тронет.
Лицо Лиенты, такое родное среди чужого, непонятного мира, было холодным и высокомерным. Он небрежно снял с каминной полки колокольчик и коротко позвонил.
– Сейчас тебя проводят в приготовленную комнату. Там есть все необходимое.
– Необходимое – для чего, мой господин?
– Чтобы жить здесь некоторое время, – рассеяно обронил барон Гондвик. – Тебе не сказали?
– Вы ничего не хотите мне объяснить?
– Узнаешь в свое время. Ступай.
Кто-то легко тронул Адоню за локоть, она обернулась. Высокий худой старик молча повернулся к ней спиной и пошел к двери.
Он вел ее по узким галереям мимо высоких стрельчатых окон с витражами, которые сейчас вычернила ночь. Они спускались и поднимались по легким винтовым лестницам и старик заботливо светил Адоне под ноги на крутых ступенях.
Протяженность длинных коридоров делили декоративные арки, зрительно укорачивая их. Металлические шандалы со свечами казались рожденными не на наковальне, а произведением искусных кружевниц. Стены были убраны нежными драпировками, воздушными батиками и роскошными гобеленами. Всюду радовала взгляд буйная зелень. Внутреннее убранство помещений свидетельствовало о роскоши. Но грань, за которой начиналась вычурность, была соблюдена очень точно и нигде не нарушена, что заявляло – вкусу и чувству меры неприветливого хозяина Рекинхольма надо отдать должное.
Впрочем, все это Адоня рассмотрела гораздо позже. Сейчас она чувствовала только удушливый комок в горле и жгучую горечь в сердце. Лиента – не друг ей в этом мире. Только теперь она дала себе отчет в том, что недавно, размышляя о Лиенте и допуская любую возможность, она все же не верила в худшее. И вот теперь с этим надо согласиться. Более того, надо признаться, что в его высокомерии и снобизме сквозила откровенная враждебность. Это страшно. Адоня слишком хорошо знала Лиенту, чтобы понимать – такого врага надо бояться.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
