Хорошо, что я утром догадался поставить чайник с кипяченой водой в палатку. За время нашего отсутствия вода охладилась, и я, забравшись под полог, жадно выхлебал ее прямо из носика. И, словно подкошенный, рухнул на спальник. Каждой клеткой обезвоженного организма я чувствовал, как вода, будто в сухой песок, впитывается в меня, насыщая блаженной влагой. Когда вода полностью пропитала все тело и выступила на иссушенной солнцем коже испариной, я испытал острый пароксизм безумного счастья. Как от наркотика. Не нужно мне было больше ничего на свете.
И в этот пик наивысшего блаженства снаружи донесся сдавленный крик, а затем глухой звук упавшего тела. Находясь еще в полуобморочном состоянии, я высунул голову из палатки. Так и не сняв рюкзака, Тхэн навзничь лежал на земле, широко раскинув руки. Глаза его были закрыты, и, похоже, он не дышал.
— Тхэн! — позвал я.
Мой проводник никак не отреагировал.
— Что с тобой, Тхэн?
Я выбрался из палатки. Никакой реакции. Черт, неужели пиренита тоже может хватить тепловой удар?
Я протянул к нему руку, но тут же отдернул ее. Чего-чего, а тактильного контакта с экстрасенсориком я не мог допустить даже в такой ситуации. Дрожащими руками я извлек из заднего кармана брюк металлизированные экранирующие перчатки, надел их и только тогда положил руку на грудь Тхэна. Сердце аборигена билось нормально, легкие работали замедленно, но спокойно. Он будто спал. Непослушными в перчатках пальцами я поднял Тхэну левое веко и вздрогнул. Черный глаз аборигена тускло и неподвижно смотрел на меня. У человека при обмороке или тепловом ударе глаза обычно закатываются, но физиология пиренитов была для меня тайной за семью печатями. Может, у них так и должно быть?
— Тхэн, ты меня слышишь?
Я осторожно потрепал его по щеке. И опять никакой реакции. Левое веко так и осталось открытым, но, как мне показалось, глаз смотрел на меня вполне осмысленно. Вот только его выражение… Никогда не видел у Тхэна такого застывшего, холодного взгляда. Если бы он был человеком, я бы сказал, что его разбил паралич.
Не зная, что делать, я взял котелок, спустился к реке, зачерпнул воды и, вернувшись, вылил ему на голову. Но и это не помогло. Словно вылил воду на труп. Вода скопилась в глазницах, и было жутко видеть открытый глаз, наполовину погруженный в мутную лужицу. Я провел рукой перед лицом Тхэна. Лужица в глазнице дрогнула, и радужка последовала за рукой. Все-таки я не ошибся в своем предположении: Тхэн меня видит. Но что с ним теперь делать? Перетащить куда-нибудь в тень?
Я попытался сложить его раскинувшиеся по земле руки, чтобы было удобнее тащить тело, однако это оказалось не таким простым делом. Если бы Тхэн не дышал и не смотрел на меня, я бы подумал, что имею дело с окоченевшим трупом. Впрочем, и это не совсем верно. Руки, хоть и с трудом, но все же гнулись, застывая в любом положении, словно у куклы. Вот это было вообще непонятно. Не по-людски.
Кое-как, с трудом преодолевая сопротивление одеревеневшего тела, я посадил Тхэна и уже собирался перетаскивать в тень палатки, как вдруг он забился в моих руках в ужасной судороге. От неожиданности я отпрыгнул в сторону. Страшно и непонятно заиграли, забугрились с огромной скоростью все мышцы тела, однако сам он при этом был неподвижен, оставаясь в том положении, в котором я его усадил.
Судорога прекратилась так же внезапно, как началась. Наконец Тхэн медленно повернул голову и посмотрел на меня. От его жуткой кукольной позы и пустого одноглазого взгляда по спине пробежали мурашки.
— Тхэн… — выдавил я.
Он не ответил. Левый глаз смерил меня сверху вниз, и лишь тогда правое веко дрогнуло, и второй глаз стал медленно открываться. Так же неторопливо, расслабляясь, опустились руки, чуть согнулась спина, и тело Тхэна приняло нормальный вид сидящего пиренита. Лишь застывшее лицо и неподвижный взгляд красноречиво говорили, что последствия непонятного припадка полностью не исчезли. И неизвестно, когда пройдут.
Около часа я пытался разговорить Тхэна, заставить его сказать хоть слово. Но все мои ухищрения разбивались словно о глухую стену. Он сидел, подобно изваянию, вперившись в меня тяжелым немигающим взглядом. Я чувствовал, что он меня понимает, но то ли не может, то ли почему-то не хочет отвечать.
В конце концов я оставил его в покое и, поскольку уже начинало вечереть, принялся готовить ужин. Как я понял, рассчитывать на то, что Тхэн, как всегда, накормит меня, не приходилось.
Впервые на Пирене я сварил суп из земных концентратов. Пока я ходил за водой, включал насос и возился у печи, Тхэн, не отрываясь, наблюдал за мной, не по-человечески поворачивая голову чуть ли не на сто восемьдесят градусов.
Суп я разлил в две миски. Одну поставил перед Тхэном на землю, положил ложку, а сам сел напротив и принялся есть из другой.
— Попробуй, — предложил я ему. — Конечно, сублимированный суп уступает по вкусу натуральному, но столь же калориен.
К моему удивлению, Тхэн осторожно взял миску, потом ложку (никогда до этого он ложкой не пользовался — обычно ел руками, а юшку выхлебывал через край) и стал есть. Явно копируя меня. Но получалось у него плохо. Суп выплескивался не только из ложки, но и изо рта, растекаясь по рукам, бороде, груди, обливая ноги. Когда он вычерпал весь суп, пожалуй, только спина осталась не забрызганной.
— Пойди, искупайся, — посоветовал я, собирая посуду.
Тхэн и не подумал пошевелиться. Но когда я понес грязную посуду к реке, он встал и, покачиваясь, неуверенно двинулся за мной. Словно никогда до этого не ходил.
Я вымыл посуду и снова посоветовал ему искупаться. И опять он никак не отреагировал на мои слова. Стоял и молча наблюдал за мной. При этом я заметил, что радужки у него намертво застыли посреди глазных яблок, и если ему нужно было куда-то посмотреть, он поворачивал голову. Словно андроид с жестко установленными фотоэлементами.
Я включил насос и окатил Тхэна водой из шланга. Он пошатнулся и чуть было не упал. Но не от неожиданности — он даже глаз не закрыл, когда в них попала струя. Просто напор воды нарушил его равновесие.
Мне очень хотелось забраться в палатку, чтобы хоть одну ночь выспаться по-человечески, но я пересилил себя и, как обычно, расстелил спальник на земле. И, так как заговаривать насекомых в эту ночь было некому, опрыскал все вокруг репеллентом. Вернувшиеся в сумерках с пастбища долгоносы жалобно заскулили и, недовольно взбрыкивая, ушли в ночь.
«Как бы не разбежались», — подумал я. Впрочем, кажется, теперь это не имело никакого значения.
Приняв две таблетки тониспада, я лег на спальник вверх лицом. Так лучше всего было наблюдать за Тхэном и не упускать его из виду.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
