В день праздника с утра хлестал дождь, ползали по небу мордастые и злобные тучи, похожие на армии Антанты со старого плаката, и в груди жало, в силу чего Петр Васильевич тайком от жены принял нитроглицерин.
Марья Сидоровна несколько раз с тревогой поглядывала на мужа, но сказать ему, чтоб остался дома, не смела, да и правильно: что без толку раздражать старика?
До Дворцовой Тютин добрался быстро и хорошо, дождь как раз попритих, по звенящим от репродукторов улицам бежали опаздывающие на демонстрацию, многие, конечно, уже хвативши, нехорошо вообще-то - с утра, да у кого язык повернется осудить - такой день! Еще во дворе Петр Васильевич столкнулся с Анатолием. Тот был в сбитой на затылок кожаной шляпе, в расстегнутой нейлоновой куртке, с распахнутым воротом белой рубахи.
- С праздничком, Петр Васильевич! - рявкнул Анатолий, и на Тютина понесло сивухой.
- Тебя также, - сдержанно отозвался Петр Васильевич. Анатолий ему не нравился.
- Демонстрировать идете? - не ответил тот. - А и я тоже. Знамя до Дворцовой понесу, у нас за знамя два отгула обещали.
- Постеснялся бы ты, Анатолий! - все же не выдержал Тютин. - Кто это у вас придумал такой цинизм? Вот, напишу в райком. И ты - хорош! Это же честь - нести заводское знамя!
- Не смеши человека в нерабочий день, папуля! "Честь"! Это все словечки из до нашей эры. Вы уж их их забирайте с собой на заслуженный отдых, а нам давай деньгами.
Тютин больше не стал разговаривать с дураком, ушел, но настроение все-таки подпортил, паршивец, и сердце опять засосало. Как у них все просто, черт его знает! Такой за целковый будет тебе крест вокруг церкви на Пасху таскать, ничем не побрезгует, лишь бы платили, беспринципность полная. Это поколение такое - горя не знали. Черт с ним, паршивая овца, хороших людей у нас намного больше.
...Что там ни говори, а приятно стоять на трибуне среди заслуженных людей, почти рядом с руководителями города, приветствовать, - руку к шляпе, проходящие мимо мокрые, но все равно веселые, гулкие колонны. Демонстрация только еще вступила на площадь.
- Слава советским женщинам!
- Ур-р-а-а!
Это уж верно, слава, сколько они на своих плечах вытащили, наши бабенки, и до сих пор тащат. А вон идут - нарядные, красивые, точно не они - и у станков, и на машинах, и в поле. Нету в мире красивей наших женщин, знаю, Европу прошел, повидал. Нету!
- Слава советской науке!
...и в космосе мы первые, Саяно-Шушенскую, вон, сдаем...
- Ур-а-а-а! - ревет площадь.
Что-то в груди как будто стало тесно, как будто сердце там не помещается, жмет на ребра, подпирает под горло. Петр Васильевич вынул нитроглицерин, пальцы плохо слушались, и уже чувствовал - надо уходить, быстрее уходить, не хватало еще грохнуться тут в обморок, чтобы сказали: наприглашают на трибуну старья, а они и стоять уже не могут... И в глазах смутно... наверное, упало атмосферное давление, для гипертоников последнее дело. Торопясь, стараясь не думать про тупую боль в груди, не думать про нее и не бояться, Тютин спустился с трибуны и пошел к выходу, к улице Халтурина.
Боль в груди, однако, не утихла, она была другой, не такой, как обычно, была незнакомой и грозной, росла. Но сейчас-то не страшно, вон уже и Марсово Поле, добраться бы как-нибудь до Литейного, а там автобусы да и машину какую-нибудь можно остановить... только бы домой, скорее бы домой... темнеет, дождь, что ли, опять собирается, воздух, как мокрая вата, дышишь, дышишь, а все без толку...
Боль сделалась громадной и красной. И захлестнула весь город.
На Марсовом Поле веселье. Докатилась сюда разжеванная и исторгнутая площадью людская масса, повсюду - на скамейках, на дорожках, на газонах обрывки расчлененной толпы. Прямо на мокрой земле, на только что продравшейся траве расстелен кумачовый плакат. Вдоль белой надписи "МИР И СОЦИАЛИЗМ НЕРАЗДЕЛЬНЫ" - батарея пивных бутылок, две "маленькие", груда пирожков, бутерброды с сыром.
- С праздником, старики!
- Будьте здоровы!
Подняты бумажные стаканчики и сдвинуты.
- Ура, ребята. Вздрогнули.
- Глядите, дед-то как накирялся. Вон, на скамейке. Лежит, как труп. Когда успел?
- Долго ли умеючи.
- Умеючи-то долго!
- Ну, ты, Валера, даешь! Специалист... Не шевелится. А вдруг ему плохо?
- Ага. Сейчас. Ему-то как раз хорошо.
- Пойти поглядеть....
- Иди, иди, Галочка, протрясись, человек человеку друг, товарищ и волк.
- Гражданин! Гражданин!.. Пальто расстегнул, как будто лето. А медалей сколько, и ордена... Гражданин! Эй!.. Колька! Колька! Валерка! Ребята, надо "Скорую"! Валерка!..
3
...Совсем уже синее, пронзительно яркое небо над Марсовым Полем. Из кустов, из-за голых веток сумрачно и с обидой глядит розовощекий, нарисованный на фанере портретный лик. Косой пробор в гладких волосах, темный пиджак, звездочка на груди. И у Петра Васильевича на груди - тоже звездочка, орден Красной Звезды, приколот по случаю праздника.
Смотрит из кустов брошенный кем-то приколоченный к палке портрет. Смотрят в празднично-синее небо застывшие глаза ветерана Тютина. И уже не видят, как далеко в космической вышине пролетают над городом и лопаются радужные пузыри детских воздушных шаров.
4
Наталья Ивановна Копейкина на демонстрацию не ходила. В семь часов утра сорвался с цепи будильник, долго радостно трезвонил, но иссяк. За окном лило, кричали мокрые репродукторы и она подумала, что в праздник человеку должно быть хорошо, а это - когда живешь, как хочешь. И, виновато посмотрев на поджавший губы будильник, она повернулась к стене и с головой залезла под одеяло.
Оттого, что все должны вставать и тащиться куда-то по дождю, а она лежит себе в теплой постели, как королева, Наталье Ивановне сделалось совсем уютно, и она заснула под марши, несущиеся из-за окна.
В пол-одиннадцатого, открыв глаза, подумала, что - хорошо, чисто, вчера полы натерла, в серванте посуда блестит. И пирог. А впереди целый день, который можно провести, как хочешь. Потом вспомнила, что позавчера было письмо от сына, он здоров, работает механиком. Может, и станет еще человеком? Правда, Людмила последнее время стала редко заходить, как бы не любовь у нее, как же тогда Олег?
Не спеша, Наталья Ивановна попила чаю с пирогом, оделась и пошла гулять. Потому что, сколько она себя помнила взрослой, никогда не ходила просто так, без дела, по улицам. Гуляли в садике с маленьким сыном, а как вырос, только: купить, отнести, к врачу, на родительское собрание, на работу, с работы, на работу, с работы... Это зиму, правда, грех жаловаться, Людмила где ни таскала, и в музеи, и в Музкомедию, и в Пушкин, в лицей. Но это все равно дела для повышения культуры, тоже заботы: придти, что положено - увидеть и запомнить, сколько положено - отбыть. Нет. Сегодня она пойдет одна, куда захочет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
