Праздник. Хорошо, когда праздник. Весело людям - и слава Богу. Ура.
ЭПИЛОГ
Что ждет нас там, куда мы все попадем, когда наши дела здесь кончатся? Никто ни разу не дал окончательного ответа на этот вечный вопрос. Мог бы теперь, в качестве очевидца, ответить на него Петр Васильевич тютин, но молчит. Не потому ли молчит, что знает такое, чего живым знать раньше времени не положено? И не потому ли, не затем ли, чтоб поставить на место тех, кому постоянно не терпится, всегда так надменно-загадочны отрешенные лица мертвых?
Чужой и строгий лежит, сложив на груди руки, Петр Васильевич. Одет он в старый свой синий костюм - все-таки по его получилось, серый оказался весь в масляной краске.
Пахнут Новогодним праздником венки из еловых веток, пахнут летом, сырым тенистым оврагом букетики ландышей. Похоронный автобус движется сквозь дождливый полдень, капли стекают по запотевшим изнутри стеклам, молча сидят провожающие - родственники и близкие соседи.
Фронтовики поехали в другом, обычном автобусе, и правильно поступили, старые все люди, для каждого похороны друга - репетиция, пусть себе едут отдельно и даже разговаривают на посторонние темы, пускай, успеют еще...
Марья Сидоровна молчит, вздрагивая от толчков на переднем сиденье, дочь, распухшая от плача так, что и не узнать, обнимает ее за плечи, вдоль стен неудобно выпрямилась Роза Львовна, Лазарь Моисеевич, Семенов - вот кто помог с организацией похорон, золотой мужик! - Дуся, Наталья Ивановна. Антонины нет, сама не своя с того дня, как забрали Анатолия, ничего не понимает, никого не слушает, бегает где-то целыми днями, говорят, нашла ему какого-то особенного адвоката. Роза Львовна ее уговаривала: таких бандитов, Тоня, надо, извините, расстреливать на месте, он же человека инвалидом сделал, а мог и убить.
Куда! Наберет продуктов - и в "Кресты", а подследственным передачи не положены, вот и тащит со слезами обратно, а назавтра - опять. Похудела, глаза, как фонари, живот уже торчит - на пятом месяце, о чем только такие бабы думают! Второго хочет рожать, и снова без отца, а самой сорок с лишком. Подумала бы лучше о Валерке, мальчишка хилый, слабенький, как картофельный росток, а она убивается по этому бандюге, сына от него, видите ли, ждет.
Зато Полине, той хоть бы что. Так, - говорит, - паразиту и надо. Осудят, возьму развод, отмечу заразу на хрен к такой-то матери! Пьяная всегда, ему, Анатолию, самая пара.
Ехать еще далеко, - по Садовой, по Стачкам, к "Красненькому" кладбищу, где с большим трудом - фронтовые друзья в больших чинах хлопотали - удалось добиться разрешения похоронить. В могилу к отцу, скончавшемуся сорок с лишним лет назад, положат теперь Петра Тютина, это называется "подхоронить", но пока выколотишь нужные бумаги, все ноги сносишь.
Марья Сидоровна не плачет, отплакалась. Да еще утром дочка дала выпить какую-то таблетку, от которой все внутри задеревенело, и руки, как чужие, и мысли в голове, как не свои. Что-то силится вспомнить вдова Тютина, а никак не может, что-то важное, неотложное, долг, будто, какой.
Мелькают за дождем дома, трамваи, чужие люди едут в них, небось, многие еще недовольны: что за черт, приходится в такую погоду куда-то тащиться. Не понимают, какие они счастливые, раз не пришел пока к ним день, когда и они поедут в таком вот автобусе - провожать...
Не отстает, мучает Марью Сидоровну тень какой-то мысли, треть пути проехали, а она все не вспомнит, что же это такое. Вот и Сенная площадь, автобусный автовокзал, отсюда они с Петром прошлое лето ездили в Волосово... А вон метро, а была когда-то церковь... Церковь Успения Богородицы... И вдруг поплыло в глазах, разъехалось, стало мутным, грязно-зеленым, черным...
...Да где же это она? Так спокойно, тихо, не хочу просыпаться, не трогайте, что они будят, трясут за плечо?..
Не хотелось Марье Сидоровне возвращаться, остаться бы там - в темноте и покое, где нет похоронного автобуса, нет тяжелого запаха вянущих ландышей, нет гроба, где это ведь вовсе не он лежит, не он, вчера кричала, звала, по всякому упрашивала - не отозвался.
...Но пришлось ей вернуться, заставили. Лили в рот какое-то лекарство, плакала дочь, говорила что-то про внуков, Наталья Ивановна растирала руки.
...Автобус остановился перед светофором.
И тут зеленая мгла совсем рассеялась, ясно стало в памяти и Марья Сидоровна строго и громко сказала:
- Надо петь. Он велел: у гроба, чтоб песня была.
- Мамочка, успокойся, мамочка, не надо... - запричитала дочь и полезла с каким-то пузырьком.
- Молчи, - Марья Сидоровна отвела ее руку, - я не с ума сошла, я тебе говорю - он велел. И надо выполнить. Больше никогда ни о чем не попросит, сказал, чтоб была песня, военная, потому что - солдат.
- Мамочка, - опять попробовала дочь, - как же, на похоронах - и петь?!
- Дикость! - ужаснулась Дуся Семенова.
- А когда живой человек умирает - не дикость?!! - закричала Марья Сидоровна.
- Ладно, - решил Семенова, - чего спорить, когда покойный сам распорядился. Какую петь?
- Солдатскую, - стояла на своем Марья сидоровна.
Все молчали. Роза Львовна смотрела в окно, точно происходящее ее не касается, да и не знала она подходящих песен. Лазарь во время войны был маленьким, а на действительной не служил, тоже не знал. Наталья Ивановна, посматривая на вдову, вытирая слезы - пожилой человек, а до чего додумалась... Дуся только покачала головой головой, пожала плечами и откинулась к спинке сиденья.
- "Землянку", что ли? - предложил Семенов, но жена гневно взглянула на него и он замолчал. Замолчал и виновато посмотрел на Марью Сидоровну, сперва виновато, а потом даже испуганно, потому что она опять побледнела, глаза громадные, губы трясутся.
- Марья Сидоровна, вы не волнуйтесь... а ты, Евдокия, помолчи, решается Семенов. - Сейчас, Марья Сидоровна. Сообразим.
.....................................
Письма добрые очень мне нужны,
я их выучу наизусть,
через две зимы, через две весны
отслужу, как надо и вернусь...
Молодец Семенов, хорошо поет, ему бы в театре выступать!
...Через две, через две зимы,
через две, через две весны,
отслужу, отслужу, как надо и вернусь...
Ох, если бы так! Пусть - не через две, пусть через пять, хоть через десять зим, только бы вернулся живой! Пусть раненый, больной, виноватый, пусть старый и беспомощный, а - живой!
Вы ведь тоже это понимаете, правда, Роза Львовна? И вы, Наталья Ивановна, потому что сын ваш сейчас далеко, кто знает, как он там, и ничего вам не надо - пусть плохой сын, эгоист, пусть грубый, пусть даже хулиган и бездельник, а пусть вернется, пусть вернется!
Ну, а вы, вы-то что сцепили зубы, Лазарь Моисеевич? Песня наша не нравится или переживаете? Чего вам переживать? Отца вы знать не знали, а ее, глупую, разлюбившую, ту, что даже сына вам родить не удосужилась, стоит ли жалеть? Да, не стоит. Да, глупая. Разлюбила, променяла на подонка, карьериста, на беспринципную сволочь, потеряла рассудок, не видит, что не она вовсе нужна Петухову, а виза в Израиль, а останься он тут, на своем руководящем посту, он на нее, на евреечку, и плюнуть бы побрезговал. Дура сумасшедшая, но... пусть вернется!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
