И даже если она не испытывала особенного удовольствия от оказываемого ей внимания, миссис Освальд воодушевляло то, что люди по всему миру вскоре узнают ее имя. Они увидят ее фотографию и запомнят ее. Подобно своему младшему сыну она обладала огромным желанием оставить след в этом мире, заставить людей остановиться и обратить на нее внимание. «Я важный человек, – говорила она репортерам в дни после убийства, совершенно не сомневаясь в истинности этого заявления. – Я понимаю, что тоже войду в историю».
О том, что она почти не общается с троими своими сыновьями, в особенности с Ли, миссис Освальд говорила менее охотно. За год до того, как ему было предъявлено обвинение в убийстве президента, Ли прекратил всякое общение с матерью. Он также препятствовал встречам матери с Джун, ее двухлетней внучкой – первым ребенком Ли и Марины. И только в день ареста сына она узнала, что Марина родила вторую дочь, Рейчел. Миссис Освальд сочла, что с ней поступили очень жестоко, поскольку о существовании Рейчел она узнала, только когда Марина принесла месячную дочку в главное полицейское управление Далласа.
Ли Освальд, похоже, чувствовал, что мать получила то, что она заслужила – дети оставили ее, ведь у них никогда не было никаких причин ее любить. Одиночество – это чувство миссис Освальд было хорошо знакомо, это был лейтмотив ее жизни. Двое из троих ее мужей с ней развелись, причем первый по причине жестокого отношения со стороны супруги1. Второй муж, Роберт, отец Ли, был страховым агентом, умер от инфаркта за два месяца до рождения Ли, в 1939 году. А когда ее сыновья были еще маленькими, она оставляла их на долгое время одних. В три года Ли присоединился к двум своим старшим братьям, жившим в «Доме детей Вифлеема», лютеранском приюте для сирот в Далласе, а миссис Освальд тем временем подыскивала себе место медсестры и нового мужа2. Мальчики были отданы не для усыновления – она говорила, что намеревается забрать их к себе, если будут деньги, впрочем, трехлетний Ли вряд ли понимал такие объяснения.
В годы, предшествующие убийству, миссис Освальд практически не общалась со своим старшим сыном Джоном Пиком, единоутробным братом Ли, авиаполк которого в 1963 году располагался в Сан-Антонио. Она также почти не общалась со своим средним сыном, Робертом, несмотря на то что он с женой и детьми жил неподалеку, в Дентоне. Когда Роберт впервые встретился с матерью в главном управлении полиции Далласа тотчас после ареста Ли, 29-летний молодой человек был поражен отсутствием у матери «какого бы то ни было эмоционального надлома» в связи с тем, что ее сын действительно мог убить президента. Она была целиком и полностью поглощена собой, вспоминал он.
«Мама, как мне кажется, наконец-то почувствовала, что вот теперь она получит внимание, к которому так стремилась всю жизнь, – рассказывал Роберт. – У нее были чрезвычайно странные представления о своих способностях и своей значимости»3. Его мать, «казалось, мгновенно поняла, что отныне к ней больше никогда не будут относиться как к обыкновенной, ничем не примечательной и ничего не значащей женщине».
Даже в самые первые часы после убийства Роберт почувствовал, сколь велика опасность, что его мать воспрепятствует любым попыткам узнать правду о вине или невиновности Ли. Роберт поначалу вполне допускал, что Ли был убийцей президента. Он знал, что младший брат не вполне в себе, что он склонен к насилию и стремится обратить на себя внимание окружающих. Его мать, однако, не особенно интересовалась жизнью сына. Роберт почувствовал, что после убийства у нее появилась международная трибуна, что теперь можно делиться с нею своими бредовыми теориями о заговоре, о Ли и его работе в качестве «агента» правительства, а порой и торговать ими.
Роберта всегда бесило то, что мать в коротком разговоре умеет произвести впечатление вполне рациональной и вдумчивой собеседницы. И он боялся, что следователи и журналисты поверят ее словам просто за неимением ничего лучшего.
В день убийства 26-летний репортер из Fort Worth Star Telegram по имени Боб Шифер вез миссис Освальд из Форт-Уэрта в Даллас. Она позвонила в отдел городских новостей и попросила, чтобы ее отвезли в Даллас4.
– Это не служба такси, мадам, – сказал Шифер в ответ на ее просьбу. – А кроме того, только что застрелили президента.
– Я знаю, – ответила звонившая, почти как ни в чем не бывало. – Они думают, что это мой сын его застрелил.
Шифер и его коллега прыгнули в машину и поспешили к дому миссис Освальд, в западной части Форт-Уэрта.
«Она была невысокой круглолицей женщиной в громадных очках в черной оправе и белом халате медсестры, – вспоминал Шифер свое первое впечатление от миссис Освальд. – Горе лишило ее разума, но в этом безумии была своя логика». Большую часть пути, по словам Шифера, «она казалась в меньшей степени озабоченной смертью президента или ролью, которую мог сыграть во всем этом ее сын, чем своей собственной персоной». Как одержимая она твердила о своих опасениях: мол, ее снохе Марине «достанется всеобщее сочувствие, и никто не вспомнит о матери», и, возможно, ей придется голодать. «Я объяснял такое поведение эмоциональным перенапряжением и не смог заставить себя использовать все эти эгоистичные замечания в репортаже, который я в тот же день передал в редакцию. Вероятно, мне следовало написать все как есть». Позднее Шифер, которого ожидала долгая карьера тележурналиста, пришел к выводу, что мать Освальда была «психически ненормальной».
Когда миссис Освальд и Шифер прибыли в главное управление полиции Далласа, их провели в небольшую комнату – Шиферу она показалась кабинетом для допросов, – где они должны были подождать, пока с ними поговорят о ее сыне. В тот же день позднее в ту же самую комнату приведут Марину Освальд. Обе женщины не видели друг друга более года, а поскольку Марина все еще почти не говорила по-английски, они в буквальном смысле не разговаривали друг с другом.
Марину только что впервые допросили полиция и ФБР, позже она призналась, что была очень напугана. Больше всего она боялась, что у нее отнимут детей, а саму ее арестуют, притом что она настойчиво – через переводчика – повторяла допрашивающим ее офицерам, что она ничего не знала о каких бы то ни было планах своего мужа убить президента. Страх Марины перед арестом можно понять: она знала, что дома, в Советском Союзе, ее бы отправили в тюрьму. «Так это было бы в России, – поясняла она потом. – Даже если твой муж невиновен, тебя все равно держали бы под арестом, пока все не выяснится»5.
Марина допускала, что подозрение может пасть и на нее: вряд ли она могла совсем ничего не знать – пусть и не будучи соучастницей – о замыслах мужа. Она – Марина Николаевна Прусакова – недавно переехала из Советского Союза в США, в спешном порядке вступив в брак с американским перебежчиком, никогда не скрывавшим своих марксистских взглядов. И он остался убежденным марксистом, даже отказавшись от мысли жить в России и вернувшись в 1962 году на свою капиталистическую родину, ненависть к которой он декларировал. Тень подозрения на Марину бросали и связи ее семьи с русской разведкой: ее дядя работал в Ленинграде в МВД.
Среди тех, у кого с самого начала возникли подозрения в отношении Марины, был ее деверь, Роберт. В день покушения у него мелькнула мысль, что она могла участвовать в заговоре с целью убийства Кеннеди, однако чем больше он думал об этом, тем менее вероятным это представлялось. Логика говорила сама за себя. Если бы русские решили организовать заговор и убить Кеннеди, стали бы они прибегать к помощи этой маленькой, обмирающей от страха молодой женщины, не знающей ни слова по-английски? И зачем было бы выдавать ее замуж за такого асоциального типа, как его брат, который к тому же обременил ее двумя детьми?
Через неделю после убийства Роберт начал подозревать Рут Пейн, 31-летнюю уроженку штата Пенсильвания, приютившую Марину, а также мужа Рут, Майкла Пейна, жившего отдельно от нее 35-летнего авиационного инженера. Годом ранее Пейны развелись, но ради двух детей поддерживали дружеские отношения. Рут была учительницей русского языка и познакомилась с Мариной через сообщество русских эмигрантов. Она жила в Ирвинге, штат Техас, неподалеку от Далласа, и пригласила Марину с ее дочками жить у нее. Следуя квакерским заветам милосердия, она не брала с Марины платы за жилье.
Позднее Роберту Освальду пришлось признать, что у него не было никаких свидетельств – попросту потому, что их не оказалось, – доказывающих причастность Пейнов к убийству. И все же это семейство вызывало у него беспокойство, в особенности Майкл, с которым он познакомился в главном управлении полиции Далласа в первые часы после убийства. «Ничего конкретного, просто у меня было такое чувство. Я и теперь не знаю, отчего и почему, но мистер и миссис Пейн каким-то образом причастны к этому делу, – говорил он следователям. – Рукопожатие у Пейна было слабым, не рука, а холодная рыбина. Весь его облик, лицо и в особенности глаза говорили, будто он весь где-то там, не с вами, и вроде бы на вас не смотрит, а на самом-то деле смотрит»6. И вот, основываясь не более чем на «слабом рукопожатии» и «взгляде вдаль», Роберт Освальд решил воспрепятствовать общению – навсегда, как потом выяснилось, – между Мариной и семейством Пейнов. В результате в лице Рут Пейн жена его брата лишилась сочувствующей подруги, которая могла бы помочь ей разобраться с проблемами на родном для нее языке – Марина так и не сумела овладеть английским в полной мере.
