– Но почему? – едва слышно выдохнул он. – Почему, почему, почему? Если она не та, за кого себя выдает, не знатная дама с богатой и благородной древней семейной историей, то кто она на самом деле? Ни одной крестьянке, ни одной простолюдинке-танцовщице или даже шлюхе ни за что не овладеть теми знаниями и безупречными манерами, какими обладает она. Что за этим скрывается? – Он резко откинулся назад, одним глотком осушил свою чашу и поднялся. – Идем, Птах-Сеанк, – сказал он. – Сейчас мы пойдем к отцу. – И он выхватил свиток из рук писца.
Птах-Сеанк, который тоже успел подняться на ноги, принялся было возражать:
– Царевич, прошу тебя, не надо! Не надо! Я хотел обратиться к тебе за советом, облегчить душу, рассказать все начистоту без посторонних ушей! Едва только царевичу Хаэмуасу станет известно о том, что я предал его доверие, он в тот же миг вышвырнет меня за порог!
– И все же тебе придется рискнуть, – мрачно заметил Гори. – Ты должен будешь повторить ему слово в слово то, что рассказал мне, а потом отдаться на его милость. Я не буду молчать и не позволю, чтобы принадлежащее мне по праву, а также приданое Шеритры отдали невесть кому. И потом, – добавил он, – разве не станет тебе легче, когда ты во всем ему признаешься? – И он шагнул к двери. Птах-Сеанк с замирающим сердцем последовал за ним.
Гори нагнал Хаэмуаса, когда тот направлялся в большой зал на дневную трапезу, ведя под руку Табубу. Он любезно приветствовал сына, но потом взгляд его упал на Птах-Сеанка и на свиток, зажатый в руке Гори. Улыбка сошла с лица царевича.
– В чем дело? – резко спросил он.
– Я должен немедленно поговорить с тобой с глазу на глаз, – сказал Гори. – Давай выйдем в сад.
– Может быть, этот разговор стоит отложить на более позднее время, когда мы закончим трапезу? – возразил Хаэмуас. – Табуба голодна.
– Так пусть Табуба отправляется в зал и садится за стол, – громко проговорил Гори. – А мое дело не терпит отлагательств.
Он заметил, как муж и жена обменялись быстрым, встревоженным взглядом, потом Хаэмуас поцеловал ее, и Табуба отпустила его руку.
– Попроси Нубнофрет, чтобы без меня не начинали, – сказал Хаэмуас, и Табуба скрылась в тени колонн, украшающих вход в зал.
Хаэмуас прошел мимо Гори, сын в сопровождении Птах-Сеанка последовал за ним. Некоторое время они шли по саду, пока не оказались в уединенном уголке вблизи густого кустарника, за которым начинался спуск к воде. Здесь Хаэмуас остановился и обернулся к сыну.
– Ну что, – рявкнул он, – в чем дело? Вместо ответа Гори сунул свиток ему в лицо.
– Тебе известно, что это такое? – спросил он, и голос его задрожал от гнева. – А теперь объясни, как ты оказался способен разрушить всю мою жизнь и будущее Шеритры, и после этого ты еще можешь так спокойно идти обедать!
Медленным движением Хаэмуас повернулся и взглянул на писца.
– Ты не достоин моего доверия, – холодно произнес он. – Я изгоняю тебя.
Птах-Сеанк побледнел. Не проронив ни слова, он поклонился и пошел, но Гори успел схватить его за руку.
– Не так быстро, – сказал он. – Возможно, отец, ты еще передумаешь, когда узнаешь все, что собирается рассказать тебе твой писец. И вовсе не Птах-Сеанк не достоин твоего доверия, а твоя любимая и обожаемая Табуба. Расскажи ему все, Птах-Сеанк!
С жалким видом тот упал на колени. Запинаясь и смущаясь, то и дело бросая вопросительные взгляды то на Гори, разъяренно глядевшего на него сверху вниз, то на его отца-царевича, чье лицо горело сначала гневом, а потом недоумением, он от начала до конца рассказал историю своего бесславного падения. И когда было произнесено последнее слово, царевич Хаэмуас больше не сверлил своего слугу безжалостным взглядом. Вместо этого он не отрываясь смотрел на сына.
Птах-Сеанк замолчал. А Хаэмуас по-прежнему смотрел на Гори. Потом он принялся сжимать и разжимать кулаки, и стало заметно, как зловеще перекатываются под кожей мышцы.
– Никогда в жизни мне не доводилось слышать такой жестокой и глупой выдумки, – наконец произнес он. – И все же мне хотелось бы, чтобы ты повторил свой рассказ еще раз, теперь уже в присутствии Табубы. Эй! – окликнул он стражника, стоящего на карауле у дорожки, проходящей по другую сторону зарослей. – Приведи ко мне госпожу Табубу! Она в обеденном зале. – И он снова повернулся к двум молодым людям. – Я знал, что ты испытываешь к ней неприязнь, – сказал он Гори, – но я никогда бы не поверил, что эта неприязнь способна вылиться в столь лютую враждебность. Что же до тебя… – Он наклонился и вдруг резко ударил слугу по щеке. – Рассказ, который ты должен будешь повторить здесь через несколько минут, станет последним словом, которое тебе суждено произнести в стенах этого дома.
– Значит, отец, ты уже вынес нам свой приговор? – прошептал Гори. Он стоял словно оглушенный, забыв свой гнев и негодование. – Ты не допускаешь даже мысли о том, что этот рассказ может быть правдой. Ты считаешь, что я заставил Птах-Сеанка все выдумать, что мы с ним вступили в злобный заговор, направленный против Табубы. Ты полностью в ее власти.
– Молчи! – взревел Хаэмуас, и Гори, закусив губу, вынужден был подчиниться. Он бросил сочувственный взгляд на писца, потом опустил глаза в землю.
Вскоре кусты зашелестели, и появилась Табуба. Она улыбалась, красное платье прилипло к стройным бедрам, жаркие солнечные лучи играли в гладких черных волосах. Она подошла к мужу и приветствовала его поклоном.
– Ты звал меня, Хаэмуас? – спросила она с улыбкой.
Тот вместо ответа угрожающе ткнул пальцем в Птах-Сеанка, так и не вставшего с колен.
– Говори, – приказал царевич.
И Птах-Сеанк подчинился его приказу, голос его дрожал, а лицо стало бледнее смерти. Гори, не спускавший глаз с Табубы, вынужден был признать, что эта женщина великолепно владела собой. Выражение вежливой заинтересованности сменилось на ее лице сперва растерянностью и непониманием, а затем волнением и тревогой. Вокруг рта обозначились складки, а когда Птах-Сеанк замолчал, на ее щеках блестели следы слез.
– О, Гори, как же ты мог? – прошептала она сквозь сдерживаемые рыдания, обратив к нему полный мольбы взгляд. – Я бы никогда ни в чем не призналась, я на всю жизнь стала бы тебе другом. Почему ты не смог победить свою ревность и порадоваться нашему счастью? Ты дорог мне не меньше родного сына, зачем же ты причиняешь мне такие жестокие страдания? – И она закрыла лицо руками, а Хаэмуас обнял ее за плечи.
Охваченный при этих ее словах изумлением и ужасом, Гори все же не мог не восторгаться ее непревзойденным актерским искусством, равного которому ему еще видеть не доводилось. Ему хотелось выразить свое восхищение аплодисментами. Словно наивное дитя, он с изумительной точностью проделал все к наибольшей для нее выгоде, и винить ему некого, кроме себя самого. Хаэмуас отпустил плечи жены. Он молчал, нахмурив брови.
