– Нам нужен свет, – сказал он, но она вдруг резко дернула головой в знак протеста, и тогда он просто придвинул поближе ее прикроватную лампу.
Неверный свет мерцающей лампы отбрасывал на ее лицо темные тени, отчего оно казалось каким-то безжизненным, и Хаэмуас подумал, что теперь она выглядит на свой истинный возраст, значительно старше и какой-то утомленной, измученной жизнью. За все время их знакомства она сумела затронуть все струны его души, но сегодня она коснулась еще одной, – сам он и помыслить не мог, что она окажется подвластна этой женщине. Жалость захлестнула его с головой. Табуба не шевелилась, она даже не расставила на доске фигурки. Машинально перекатывая в пальцах одну из них, она молча сидела, низко опустив голову.
– У меня сегодня множество прекрасных известий, – произнес через некоторое время Хаэмуас. – Урожай со всех моих полей благополучно собран, и я стал чуть богаче, чем был в прошлом году. Но, Табуба, я…
Она не дала ему договорить, подняв глаза и глядя на него с вымученной улыбкой на губах.
– И у меня тоже есть для тебя новости, – с хрипотцой проговорила она. – Ты посеял иное семя, муж мой. Молю богов, чтобы урожай, который оно принесет, доставил бы тебе столь же великую радость.
Секунду он смотрел на нее, не понимая, потом счастливая догадка озарила его, и, охваченный безмерной радостью, он схватил Табубу за плечи:
– Табуба! Ты ждешь ребенка! И так скоро! Движением плеч она высвободилась из-под его рук.
– Почему же – скоро? – ответила она с усмешкой. – За последние два месяца мы так часто предавались любви, Хаэмуас. Стоит ли удивляться.
Он сидел уперев руки в колени.
– Но это же замечательно! – продолжал восторгаться он. – Я просто счастлив. А ты разве нет? Или ты боишься? Но разве тебе не известно, что я лучший лекарь во всем Египте?
И опять на ее губах заиграла эта резкая насмешливая улыбка.
– Нет, не боюсь. Нет… Дело не в этом…
Его радость стала быстро улетучиваться.
– Мне кажется, тебе следует обо всем мне рассказать, – произнес он со всей серьезностью.
Вместо ответа она соскочила с постели и, быстро пройдя мимо него, принялась ходить по комнате. Пламя в лампе встрепенулось и задрожало от порыва воздуха, на стенах заплясали тени. Хаэмуас наблюдал за ней.
– В этом доме меня не любят, – медленно произнесла она. – Нет, совсем не любят. Нубнофрет питает ко мне одно лишь презрение. Гори вообще отказывается со мной разговаривать. Когда он думает, что я не вижу, он кидает на меня мрачные и злобные взгляды, а от его холодных глаз меня просто в дрожь бросает. Шеритра, хотя и с радостью принимала мою дружбу и следовала моим советам, очень переменилась с тех пор, как я поселилась здесь. Теперь она избегает меня. – Табуба резко обернулась и стояла, глядя ему прямо в лицо, – призрачное видение в полумраке комнаты, огромные провалы глаз зияли темными кругами, губы подергивались. – Я здесь очень одинока, – тихо прошептала она. – И только твоя добрая воля ограждает меня от враждебности всей семьи.
Хаэмуаса потрясли ее слова.
– Но, Табуба, мне кажется, ты преувеличиваешь! – стал возражать он. – Ты не должна забывать, какой размеренной, какой привычной была наша жизнь прежде. С твоим появлением неизбежны определенные перемены. Им всем необходимо время, чтобы привыкнуть!
Она сделала шаг ему навстречу. Облако растрепанных волос, казалось, сливалось с окружающей темнотой, черным огнем горели глаза.
– Время ничего не исправит, Хаэмуас. Я делаю все, что в моих силах, но под тонким покровом их любезности таится глубокая враждебность по отношению ко мне. От тебя они, конечно же, скрывают свое истинное отношение, но они – словно стервятники, только и ждут, чтобы ты оставил меня без своей защиты, и вот тогда они не упустят случая проявить всю свою злобу.
Хаэмуас уже открыл было рот для самых пламенных возражений, но тотчас вспомнил горькие и гневные слова Нубнофрет и промолчал. Он пристально смотрел на Табубу, а потом сказал:
– Не могу поверить, чтобы кто-то из моей семьи желал тебе зла, Табуба. Все они благородные, высоко культурные люди, а не какие-то разбойники с большой дороги, которые мало чем отличаются от диких зверей.
– Но ты не видишь того, что вижу я! – воскликнула она. – Взгляды за спиной, полные ненависти, мелкие оскорбления, подчеркнутое невнимание! – Она прикрыла руками живот. – Но я беспокоюсь не за себя. Я люблю тебя, и главный смысл моей жизни – сделать счастливым тебя, Хаэмуас. Но у нас будет ребенок. И я боюсь за свое дитя!
Ее волнение возрастало на глазах, в голосе слышались высокие истерические нотки, ладони, сложенные на голом животе, сжимались с кулаки. Платье соскользнуло с ее плеч, и она стояла перед ним, охваченная страхом и тревогой, от этого не менее прекрасная и желанная. Хаэмуас чувствовал, как при виде ее безудержного волнения его страсть разгорается с новой силой. Он сделал попытку ее успокоить.
– Табуба, женщине, ждущей ребенка, свойственны необоснованные страхи, ты ведь и сама знаешь, – сказал он. – Подумай, ну что ты говоришь! Ты живешь у меня в доме, а не в гареме какого-нибудь полудикого правителя чужой земли. Ты – моя жена. Я счастлив оттого, что у нас будет ребенок, и этому будет рада и вся моя семья.
Она подошла ближе.
– Нет, они не будут рады, – возразила она. – Ты – царевич крови, Хаэмуас, и твои потомки принадлежат всему Египту. Все без исключения, и этот тоже. – Она обхватила руками живот. – Они занимают отведенное им место в линии наследования престола Гора. И для Гори на кон поставлено гораздо больше, нежели для сына какого-нибудь простого купца, чья Вторая жена ждет ребенка. И он, и все прочие сделают все, чтобы лишить мое дитя его законных прав на престол, если что-нибудь случится с тобой. Мой ребенок станет для них угрозой. Неужели ты не понимаешь?
Теперь он начал понимать, и все происходящее вовсе ему не нравилось. Неужели это правда? Я знал, что они не слишком-то жалуют Табубу, но надеялся, что со временем это недовольство смягчится. Однако с появлением ребенка у его семьи появлялся лишь новый повод для тревоги. Он попытался представить, как будут развиваться события в случае его внезапной кончины, и ему стало не по себе. Табуба останется тогда абсолютно беззащитной, и от чего конкретно ей придется защищаться? Он легко представил себе, до каких пределов может дойти неприязнь Нубнофрет, угрюмая отстраненность Гори и эта недавно возникшая резкость Шеритры. Спорить здесь не приходится. Похоже, Табуба говорит правду. Она стояла теперь перед Хаэмуасом, с трудом переводя дыхание. По ее щекам текли слезы.
– Ты любишь меня, Хаэмуас? – спросила она сдавленным голосом. – Любишь?
