востоке открытое проявление лести служит признаком благовоспитанности. Поэтому Аслан, следуя местным, укоренившимся в быту, правилам, обратился к архиерею:
— Не знаю, как мне вас благодарить св. отец, ваше рекомендательное письмо оказало мне превеликую услугу: я почти достиг своей цели.
— Наш долг, господин доктор, удовлетворять по мере сил и возможности любознательность посещающих нашу страну путешественников и создавать для них всевозможные благоприятные условия в деле изучения края и народа. Крайне сожалею, что не мог предусмотреть опасностей, связанных с посещением пýстыни Ктуц. Море наше хоть и невелико, но весьма бурливо. Чрезвычайно рад, что вам удалось так смело преодолеть все трудности пути. Вы, г. доктор, не только искусный врач, но и отличный моряк и пловец… Я с восхищением слушал о проявленном вами мужестве во время бури.
— У нас, св. отец, уже давно стало необходимым требованием воспитания готовить юношество для борьбы со всякими опасностями. Раз приходится иметь дело с морем, необходимо научиться бороться с волнами.
Разговор Аслана и архиерея, казалось, являлся своего рода глухим препирательством, пересыпанным тонкими намеками и двусмысленностями.
Ответы Аслана заставил архиерея переменить тему разговора.
— Вы посетили Варагский монастырь, не так ли, г. доктор? Как вы нашли монастырь и учреждения? Повидались ли с Айриком?
— Да, и остался весьма доволен. Его монастырь должен служить поучительным примером для духовенства в деле воспитания народа.
— Я также горю желанием и прилагаю все усилия к возвеличению Варагского монастыря, если позволят обстоятельства, постараюсь придать тот же облик всем монастырям моей епархии. Вследствие неблагоприятных исторических условий наши монастыри обретаются в весьма плачевном состоянии; все мои усилия направлены к тому, чтоб вывести их из состояния упадка и развала, поднять на должную высоту.
Так говорил самый заядлый враг Айрика, тайными и явными путями старавшийся уничтожить все учреждения Варага. Это было подлое лицемерие, желание приписать инициативу и славу Варага себе. Епархиальный начальник не задержался на этой теме и переменил разговор.
— Я так увлекся расспросами о ваших приключениях в пути, что совершенно позабыл познакомить вас с моими гостями. Вот Шериф-бек — глава крупного и храброго курдского племени.
— Весьма рад познакомиться, — протянул руку Аслан курдскому беку.
— Препочтеннейший человек и мой лучший друг, — продолжал архиерей, — защитник и покровитель местных христиан. Благодаря ему на наших и персидских границах царят мир и безопасность.
Я тотчас узнал бека; вероятно, Аслан узнал его раньше меня. Мы встретили его в монастыре св. богородицы, когда он приезжал поделить с о. Карапетом полученными с богомольцев доходами. Его донос на Аслана мы читали прошлою ночью у о. Егише. По-видимому, он самолично приехал к паше на совещание по этому делу, быть может, был вызван пашой.
— Вот Латиф-бек, начальник полиции нашего города. Препочтеннейший человек! Благодаря его стараниям в городе царят мир и тишина.
Аслан протянул руку… «препочтеннейшему человеку», супругу госпожи Телли-Хатун, которому было поручено разыскать Аслана. Он все время молча всматривался в Аслана из-под густых насупленных бровей. Смотря на него, я думал о доброй, безупречно честной Телли-Хатун, которая стала жертвой подобного зверя. И курдский бек и начальник полиции были в полном вооружении.
Кроме них, за столом сидело еще несколько гостей, среди которых было три армянина.
— Это — Шарман-бек, выдающийся представитель местного армянского общества. В его руках — все возводимые государством постройки, что свидетельствует о высоком доверии к нему. Не так давно августейший султан пожаловал его знаком отличия.
На груди Шарман-бека сиял орден. При его имени я вспомнил рассказанную мастером Фаносом историю о постройке государственных казарм. Это был тот Шарман-бек, который все расходы по построению зданий взыскал с армянского населения, а полученную из государственного казначейства сумму поделил между пашой и другими официальными лицами. Я должен повторить этот рассказ, чтоб ты восстановил его в памяти, читатель!
В окрестностях Вана, или на персидской границе, турецкие пограничные части, за отсутствием казарм, расквартировались в домах армян. Каждая семья обязана была содержать несколько солдат. Незваный гость, таким образом, становился господином семьи: ему должны были прислуживать невестка, дочери, жена хозяина дома, а сам хозяин, как слуга, обязан был смотреть за лошадью. Слабохарактерный и прожорливый турецкий солдат, когда пьет и ест даром в домах армян, становится чрезмерно требовательным. В случае, если его требования и прихоти не выполняются, пускает в ход нагайку. Представьте себе патриархальную, крестьянскую семью, живущую под одной кровлей с безнравственным турецким солдатом: нередко честь семьи приносится в жертву его похоти. Правда, армянин привык выносить всякие насилия, но когда затронута честь семьи — наступает конец его долготерпению. Представители общества неоднократно заявляли протест властям, требуя удаления солдат. Тогда правительство решило выстроить для пограничников специальные казармы и отпустило требуемые средства. И вот Шарман-беку, подрядчику по стройке государственных зданий, открылось широкое поле деятельности. Он обратился к простодушным крестьянам с таким предложением: «Если вы желаете избавиться от несения квартирной повинности, постройте на свой счет казармы. Таков приказ свыше». Крестьяне решили пожертвовать всем, лишь бы освободиться от непрошенных гостей. Имущие платили деньгами, бедняки выходили на постройку с рабочим скотом, возили камень, дерево, известь. Словом казармы были выстроены. Правительство наградило Шарман-бека орденом за понесенные труды.
— Шарман-бек человек весьма благочестивый и большой патриот, — прибавил архиерей, — Если б знали, сколько он принес пользы нашему обществу. Не так давно он отремонтировал на собственные средства храм при одном монастыре.
Отмеченный архиереем случай в действительности имел место. Но грабить народ и в то же время строить храм — едва ли можно признать за благочестие. Аслан ничего не сказал. При последних словах архиерея Шарман-бек вышел из состояния неподвижности; по его самодовольному окаменелому, цвета кирпича, лицу пробежало нечто вроде улыбки; он приложил руку к груди, словно желал проверить, на месте ли орден.
— Вот махтеси Торос. Несколько раз побывал в Иерусалиме. Один из видных и богатых купцов города, ктитор кафедрального собора. Дай бог ему долгой жизни, много поработал на пользу нашего храма. Крайне благочестив, а также большой патриот.
Аслан не удостоил «патриота» даже взглядом.
Я отвернулся, чтоб не рассмеяться.
Знаете ли, кто был этот «богатый», «крайне благочестивый патриот»? Тот самый купец-надувала, который приходил к Аслану и, под видом антикварных редкостей, спустил ему фальшивые старинные монеты. Тогда он, подобно еврею-коробейнику, надел лохмотья, чтоб вызвать жалость и сострадание. А теперь, несмотря на летнюю пору, облачился в роскошную шубу на лисьем меху, подпоясанную кушаком из плотной персидской шерсти. Не желая смущать его, Аслан не показал и виду, что узнал, да и трудно было узнать его теперь: голову покрывала феска, перетянутая шелковым
