платком, называемая «язма», морщинистое лицо было начисто выбрито, а нос, напоминавший верблюжье вьючное седло, казался еще длиннее и закрывал собою всю верхнюю губу. Из расточенных архипастырем по его адресу похвал одно лишь соответствовало действительности — что он был очень богат и служил у паши как бы банкиром, в трудные минуты ссуживал его деньгами за большие проценты, а взамен получал на откуп сбор податей в деревнях; в каком размере и какими путями он получал с крестьян подати, — это зависело от его совести, если только у него водилась совесть.
Третий гость — скорчившийся старичок с горбом на спине. Он также побывал не раз в Иерусалиме, тоже, по словам архиерея, «благочестивый патриот». Звали его махтеси Аро. Достаточно было посмотреть на него и услышать его речь, чтоб представить себе, что такое «иезуит». Он являлся главным золотых дел мастером города и продавцом драгоценных камней, был в близких отношениях с домом паши и снабжал его гарем предметами роскоши. Меня удивило, что архиерей не назвал его «благочестивым патриотом» и ограничился лишь словами: «человек весьма именитый и видный». И вправду, армяне-ювелиры и золотых дел мастера были нередко людьми «весьма видными», пользовались большим весом во дворцах султанов и шахов, благодаря деловым сношениям с влиятельными евнухами и со всем гаремом.
— Все они, — заключил архиерей, — заседают в городском судебном меджлисе.
После речей епархиального начальника паша принялся развлекать Аслана шутками и остротами, много смеялся, хотя в его шутках не было ничего смешного.
— Надеюсь, что древности нашего города удостоились вашего внимания, г. доктор? — спросил он.
— Да, древности достойны внимания, — ответил Аслан, — но все новое, к сожалению, производит весьма тяжелое впечатление.
Паша или не понял намеков Аслана, или пропустил мимо ушей. Вместо него ответил архиерей.
— Если б вам пришлось видеть наш город лет десять назад, он представлял одни развалины; теперь же выглядит довольно прилично; дома восстанавливаются, население живет в мире и покое. Всем этим мы обязаны светлейшему паше, он принес нам благополучие и счастливую жизнь.
— Сущая правда, да продлит господь дни нашему светлейшему паше, — ответили хором все три «именитые» армяне.
— Весьма рад! — ответил Аслан, — светлейший паша несомненно займет в моих путевых заметках достойное место.
Как следовало понять слова «достойное место»? Паша, разумеется, принял их в положительном смысле и с особой нежностью, столь не шедшей к его суровому лицу, пожал Аслану руку.
— Благодарю, г. доктор, за ваше внимание. Надеюсь ваши путевые записи будут опубликованы?
— Ну, конечно, может быть даже на нескольких языках.
Один из «именитых» армян, сидевший ближе всех к Аслану, махтеси Аро, наклонился к нему, будто желая сказать что-то по секрету.
— Паша достоин всяческих похвал, — произнес он так громко, что расслышали все, — мне уже восемьдесят лет, г. доктор, много перевидал я на своем веку. Прежде жилось очень плохо, а теперь, представьте, волки и овцы живут рядышком, никто ни днем ни ночью не запирает дверей. И не к чему: воров у нас нет и в помине. Положите себе на голову кусок золота и ступайте куда глаза глядят, никто вас не тронет: повсюду у нас тишь да гладь. Недовольных нет: и бедняки и богачи возносят к небу молитвы, благодарят бога за счастливую жизнь.
Низкая лесть и угодливые заискивающие речи лились без меры, без конца. В этой лести следовало искать главную причину несчастий и бедствий страны. Теперь я вполне понял истину слов Аслана, сказанных мне и Маро на празднике богоматери, он говорил о том, какую вредную роль играют в злосчастной судьбе армянского народа его «представители». Тогда я впервые услышал о деяниях клерикала, правительственного чиновника, капиталиста и им подобных лиц; теперь же мне пришлось воочию увидеть живые воплощения этих типов. Предположим, что Аслана, в качестве консула или официального представителя, направили для расследования внутреннего положения в стране. Ведь он не зашел бы в избу крестьянина, не обратился бы к голодному горожанину. Он непременно попал бы в окружение описанных нами льстецов и приспешников. Какое представление он мог составить о положении страны? Разумеется, благоприятное! Эти люди играют вредную роль и перед высшей властью. Когда протесты угнетаемого населения доходят, наконец, до Высокой Порты, когда жалобы касаются злоупотреблений пашей, мудиров[93] и каймакамов[94], тут как тут вмешиваются названные негодяи и подхалимы и, в противовес петициям жалобщиков, составляют якобы всенародные благодарственные приговоры и отправляют в Константинополь. Таким образом, протесты населения остаются без последствий и теряют всякое значение. Подхалимам верят больше — ведь они именитые «представители народа»! Их интересы связаны с интересами грабителей страны, естественно, они будут защищать этих грабителей.
Аслан, видимо, не мог сдержать себя.
— Но все же, — заявил он, — бесчинства и зверства имеют место в стране. Во время моего переезда через персидскую границу курды из племени Джалали, перейдя границу, сожгли на персидской земле более десяти армянских поселений, угнали скот и перебили пастухов. Этот разбойничий набег нагнал такой страх на окрестных жителей, что они боялись выходить на поля, и хлеба не убирали, совершенно прекратилось караванное движение.
Происшествие, на самом деле, имело место. Но я не понял, почему Аслан заговорил об этом. Создалось довольно щекотливое положение. Дело в том, что присутствовавший на вечере Шериф-бек был главой племени Джалали, совершившего разбойничье нападение. Аслан не показал и виду, что знает об этом. Чтобы еще сильнее уязвить Шериф-бека, добавил:
— Я непременно доложу куда следует все собранные мною факты.
Последние слова Аслана мне показались совершенно бестактными. К чему было вооружать против себя курдского бека? Ведь он не допустил бы, чтоб донесения Аслана были доставлены по назначению. Он отправит своих людей — курьера и самого автора донесения схватят и расправятся с ними.
По-видимому, Аслан хотел отомстить курдскому беку не только за предательский донос паше, но и за то, что он приехал в Ван помочь паше разыскать подозреваемую личность. Выходка Аслана привела в замешательство трех «именитых» армян — они посмотрели друг на друга, как бы ища слов в оправдание курдского бека; смутился и епархиальный начальник, а паша не нашелся, как выгородить своего ярого помощника.
Но курдский бек был не только отчаянным головорезом, но и ловким дипломатом.
— Вы, г. доктор, какой дорогой проехали сюда? — спросил он спокойным тоном. — Вероятно, не той, раз вам посчастливилось избегнуть грозившей беды?
«Ну, допрос начался! — подумал я. Вопрос поставлен довольно хитро. Сумеет ли вывернуться Аслан?».
— Со мной и не могло приключиться беды, — небрежным тоном ответил Аслан, — еще в Арзруме местный французский консул предупредил меня
