— Мы делаем все, что в наших силах, — пробормотал Харди. Всегда нужно сделать слишком много, и всегда выясняется, что что-то не предусмотрено, о чем не подумали — до тех пор, пока не оказывается, что время упущено уже. Но, может быть, и сделано и предусмотрено уже в сравнительно должной мере. Ждать осталось недолго, но люди надеются выжить.
— Выжить — это хорошее известие, — сказал сам себе Харди. — Теперь перейдем к плохим.
У крыльца толпились люди в отрепьях. Фермеры с прошениями. Беглецы, ухитрившиеся проникнуть в Твердыню и ходатайствующие о предоставлении им постоянного права жить здесь. Им удалось переговорить с Элом (или с Маурин, либо с Шарлоттой) и они получили разрешение встретиться с сенатором. Поодаль от просителей стояла другая группа людей. Вооруженные рабочие ранчо, охранявшие арестованных. Сегодня арестованных было только двое.
Эл Харди махнул рукой, показывая, что можно заходить. Люди расселись по стульям — на достаточно большом расстоянии от письменного стола сенатора. Свое оружие все оставили за пределами этой комнаты — все, кроме Эла Харди и ранчеро, которым Эл мог полностью доверять. Надо бы, полагал он, обыскивать всех, кто пришел на прием к сенатору — когда-нибудь он и начнет так делать. Сейчас бы досмотры породили слишком много затруднений. А посему — в соседней комнате находились двое мужчин с винтовками, люди, которым Эл верил безоговорочно. Они вели пристальное наблюдение сквозь отверстия, укрытые среди книжных полок — винтовки наготове. Эл думал, что это расточительно, напрасная трата человеческих сил и возможностей. Ну и что из того? Кого заботит, что подумают о нем остальные? Все, как он полагает (правильно полагает) должны понимать, какое это важное дело — охранять сенатора.
Когда все расселись, Эл прошел в гостиную. — Все в порядке, сказал он. И быстрыми шагами пошел к кухне.
Сегодня — сам Джордж Кристофер. На судах всегда присутствовал кто-нибудь из клана Кристоферов. Все прочие Кристоферы сразу заходили в библиотеку и занимали место, отведенное для представителей их семьи, вставали, когда входил сенатор. Все — только не Джордж. Джордж входил вместе с сенатором. Он вел себя не как полностью равный ему, но и не как те, кто вставал, когда сенатор входил в комнату…
Эл Харди не сказал Джорджу ни слова. В этом не было необходимости. Установился уже определенный ритуал. Вслед за Элом Джордж зашагал к библиотеке, его бычья шея полыхала красным огнем… ну, не совсем чтобы полыхала, допустил Эл, но она должна полыхать. Джордж подошел к сенатору и они вместе вслед за Элом вошли в комнату. Все встали. Элу не нужно было вслух раздавать указания — и это было ему приятно. Ему нравилось, когда все идет именно так, как должно идти — без помех, гладко и ровно, чтобы казалось, что он, Эл, вообще не принимает во всем этом никакого участия.
Эл прошел к своему письменному столу. На столе были разложены бумаги. Напротив стола Эла стоял пустой стул. Этот стул предназначался для мэра, но он на суды уже не приходит. «Этот фарс ему надоел», — подумал Эл. В то же время Харди не мог порицать мэра. Сперва судебные разбирательства происходили в зале Городского совета и у людей создавалось впечатление, что мэр и начальник полиции являются немаловажными персонами, но теперь сенатор решил не тратить понапрасну времени на поездки в город…
— Можно начинать, — разрешил Джеллисон.
Первое дело было легким. Дело о вознаграждении. Двое ребятишек Стретча Таллифсена придумали новую ловушку на крыс, в которую попались уже дюжины три этих маленьких грабителей плюс дюжина сусликов. Еженедельно лучшим охотникам на крыс выдавалась награда: леденцы. Последние леденцы в мире.
Харди проглядел свои бумаги. Сморщился. Следующее дело будет потруднее.
— Питер Бонар. Утаивание, — объявил он.
Бонар встал. Ему было около тридцати, может, чуть больше. Редкая светлая бородка. Взгляд Бонара был тусклый. От голода, вероятно.
— Утаивание? — спросил сенатор Джеллисон. — Утаивание чего?
— Он утаил многое, сенатор. Четыреста фунтов куриного корма. Двадцать бушелей посевного зерна. Электробатареи. Две обоймы винтовочных патронов. Вероятно, и еще что-то, но я не смог выяснить.
Джеллисон мрачно посмотрел на Бонара.
— Это правда? — спросил он.
Бонар ничего не ответил.
— Доказано, что он утаил? — спросил Джеллисон у Харди.
— Да, сэр.
— Как должен поступить суд? — Джеллисон смотрел прямо на Бонара. — Ну?
— Черт побери, он без всякого приглашения явился в мой дом и обыскал его! Он не имел никакого права!
Джеллисон рассмеялся.
— Понять не могу, как, черт возьми, они разузнали!
Это знал лишь Эл Харди. Он повсюду имел своих агентов. Харди тратил много времени на беседы с людьми, так что узнать нужное ему было не трудно. Поймал кого-нибудь на проступке и не отпускай его просто так, а пошли его разузнавать и выведывать — и очень скоро в твоем распоряжении окажутся нужные сведения.
— Больше вас ничего не волнует? — спросил Джеллисон. — Лишь то, как нам удалось выяснить?
— Это мой корм, — ответил Бонар. — Все это мое. Мы разыскали это — я и моя жена. Разыскали и привезли на моем собственном грузовике, и какое право вы имеете вмешиваться, черт побери?! Мое имущество, находящееся на принадлежащей мне земле.
— У вас есть куры? — спросил Джеллисон.
— Да.
— Сколько? — Бонар не ответил, и Джеллисон перевел взгляд на остальных, присутствующих в комнате. — Итак?
— Несколько должно быть, сенатор, — сказала одна из ждущих своей очереди — женщина сорока лет, выглядевшая на все шестьдесят. — Четыре или пять куриц и петух.
— У вас не было необходимости иметь четыреста фунтов корма, — вывод Джеллисона был вполне логичен.
— Это мой корм, — стоял на своем Бонар.
— И посевное зерно. Здесь люди будут умирать с голоду, поскольку, если мы хотим собрать урожай в будущем году, мы должны сохранить для посева достаточное количество зерна. А вы утаили двадцать бушелей. Это убийство, Бонар. Убийство.
— Вам известны законы. Нашел что-либо, сообщи. Черт возьми, мы же не забираем все подчистую. Мы не ставим препоны инициативе и предприимчивости. Но вы обязаны были сообщить о находке, чтобы мы могли планировать.
— И вы бы забрали половину. А то и больше.
— Естественно. Черт побери, нет смысла вести разговор дальше, — сказал Джеллисон. — Кто-нибудь хочет высказаться в его защиту? — Ответом было молчание. — Эл?
Харди пожал плечами:
— У него жена и двое детей — в возрасте одиннадцати и тринадцати лет.
— Это осложняет дело, — сказал Джеллисон. — Кто-нибудь хочет высказаться в их защиту?.. Нет? — голос сенатора чуть дрогнул.
— Эй, вы не можете… Какого черта, Бетти тут не при чем!!
— Она знала об утаенном, — ответил Джеллисон.
— Он уже второй раз совершает преступление, сенатор, — сказал Харди. — В прошлый раз был бензин.
— Мой бензин, находившийся на принадлежащей мне земле…
— Вы слишком много говорите, — оборвал Джеллисон. — Слишком, черт побери, много. Утаивание. В прошлый раз вы отделались испугом. Черт побери, видимо существует единственный путь убеждения! Джордж, вы хотите что-нибудь сказать?
— Нет, — ответил Кристофер.
— Изгнание, — сказал Джеллисон. — Сегодня днем. Решать, что вы можете взять с собой, я предоставляю Харди. Питер Бонар, вы приговариваетесь к изгнанию.
— Иисусе, у вас нет права вышвыривать меня с моей собственной земли! — закричал Бонар. — Вы обрекаете меня на одиночество, так это мы оставим вас в одиночестве! Нам ничего от вас не нужно…
— Какого черта вы там болтаете! — крикнул Джордж Кристофер. — Вы уже пользовались нашей помощью! Корм, теплицы, мы даже дали вам бензин, в то время как вы нас обкрадывали. Мы дали вам бензин, которым вы заправили грузовик, чтобы привезти то, что вы утаили!
— Я думаю, брат Варлей позаботится о детях, — сказала одна из женщин. — И о миссис Бонар тоже, если ей разрешат остаться.
— Она поедет со мной! — закричал Бонар. — И дети тоже! Вы не имеете никакого права отбирать у меня моих детей!
