— До назначения в тысяча восемьсот сорок шестом году генерал-провиантмейстером служил я в артиллерии.
Меншиков вдался в расспросы, не имевшие отношения к делу. Затлер отвечал как мог, наконец спросил:
— Прикажете читать записку?
— Да, читайте.
Послушав еще несколько строк, Меншиков вдруг спросил:
— Вы ведь из Варшавы приехали в армию?
— Из Варшавы.
— Жив ли еще граф Ожаровский?
— Не знаю, кажется…
— Имя Ожаровского, — сказал Меншиков, — напоминает мне одно обстоятельство из кампании тысяча восемьсот тринадцатого года. Я состоял в то время при князе Волконском. После Кульмского сражения государь послал меня осмотреть позицию нашего гвардейского полка. Я возвратился с докладом. "Неправда, — сказал государь, — полки не так расположены". — "Ваше величество, я сам видел". — "Как же Ожаровский доложил мне иначе? Призвать Ожаровского". Он сознался, что сам не был, а говорил со слов других. Вот как иногда исполняют приказания.
Молчание.
Помолчав немного, Затлер спросил:
— Прикажете читать?
— Читайте, читайте!
По окончании чтения Меншиков благодарил.
— Стало быть, ваша светлость, вы утверждаете мой доклад? — спросил Затлер, и лицо его просияло.
— Утверждаю и совершенно разделяю ваши взгляды.
Меншиков еще поговорил с Затлером на ту тему, что нет людей. Генерал Семякин — глухарь, Герсеванов[135] ничего не понимает, и так далее.
Затлер ушел от князя весьма довольный. Он страшно боялся за этот доклад, так как знал, что вследствие мошенничества подрядчика Цуккермана и его собственных подчиненных произошла утайка семисот тысяч казенных денег. Но Меншиков утвердил доклад, не вникнув в его содержание, и, стало быть, концы в воду опущены, так как проверять никто не станет.
Генерал Семякин, начальник штаба сухопутных и морских сил, был человек честный, прямой, бесхитростный, не особенно далекий, но вполне добросовестно старавшийся исполнить свои многотрудные обязанности. После балаклавского дела вследствие контузии он стал очень туг на ухо, чувствовал постоянные головные боли и шум в голове. Но это не мешало ему теперь трудиться и корпеть над бумагами с утра до вечера.
Капризному нраву князя Меншикова угодить было нелегко. Семякин работал как умел, никогда не унижаясь до лести и угодливости, иногда свойственной даже и талантливым натурам, а тем более людям дюжинным.
"Благодарю Господа, — рассуждал сам с собою Семякин, — что до сих пор могу потрафить князю: он, мне кажется, привык к моей прямоте; не знаю, как в душе у него, трудно разгадать. Вижу — доверяет. Все доклады идут без затруднений, все он утверждает. Делом его я не утомляю…"
Но бывали и такие минуты, когда Семякин не знал, что делать с князем.
"Бог его знает! Сердится чего-то, а чего — неизвестно, — думал Семякин. — Все не так, все не по его. Видно, что он избалован льстецами, которые все выставляют в розовом свете, я же, напротив, черное — черным. Говорю ему правду как главнокомандующему и как отцу, быть льстецом не умею, командовать не хочу и держу себя тем, чем должен быть его помощник".
Великие князья любили Семякина, и это утешало его во всех горестях. Раз как-то, когда Меншиков был болен, к Семякину заехал великий князь Михаил Николаевич и нашел старика чуть не по уши в бумагах.
— Ну, — сказал великий князь, — теперь не удивляюсь, что редко вас вижу. Дай вам Бог здоровья! Не уставайте, будьте молодцом.
"Да, недаром я начальник штаба сухопутных и морских сил!" — с гордостью подумал Семякин.
Мало-помалу и сам Меншиков переменил сердитый тон на дружественно-величественный и на все, что ему предлагал Семякин, отвечал:
— Делайте, это хорошо.
В день неудачного евпаторийского дела Семякин с утра до трех часов был на открытом воздухе, а этот день был морозный, с метелью; старик сильно простудился и слегка занемог. Едва он успел оправиться, как Меншиков послал его осмотреть и расформировать прибывшую в Бахчисарай резервную бригаду. По дороге в Бахчисарай Семякин был поражен множеством всюду валявшихся трупов воловьих и лошадиных; брошенные повозки также валялись всюду. Это было ясным доказательством справедливости слухов, гласивших, что интенданты и "комиссариат" буквально губили злополучных погонцев. В ханском дворце Семякин был ошеломлен необычайным смрадом. Оказалось, что здесь гнили полушубки, все еще не прибывшие в армию, хотя зима близилась к концу. Солдаты защищались от непогоды рогожами, а полушубки отравляли воздух в городе, где был военный госпиталь.
Провозившись два дня в Бахчисарае, Семякин поспешил в Севастополь, но, к немалому изумлению и огорчению своему, узнал, что светлейший болен и по совету врачей уехал в Симферополь. Это известие, как удар обуха до голове, ошеломило Семякина. Он более всего боялся, что не будет в состоянии справиться с делами. Он полетел к Остен-Сакену, которому Меншиков сдал начальство. Остен-Сакен сам ничего не знал и не ведал.
— Видели ли вы князя? — спросил он Семякина. — Нет? Ну так поезжайте, догоните, догоните его, он вас требует.
Не зная, что все это значит, Семякин поскакал к великим князьям и узнал, что Меншиков, по всей вероятности, будет сменен, так как государь им недоволен.
В два часа ночи Семякин поскакал на перекладной и днем догнал Меншикова в Бахчисарае, где князь остановился ночевать. Грязь была невылазная. Меншиков устал с дороги и был совершенно придавлен нравственным ударом, полученным им, когда он прочел рескрипт цесаревича… Этот рескрипт был равносилен повелению подать в отставку.
Меншиков принял Семякина радушно и даже задержал его на целый день. Ему хотелось перед кем-нибудь отвести душу. Он показывал Семякину некоторые письма государя, долго рассуждал с ним, наконец поздно вечером благословил его и сказал: "Продолжайте работать… Сакен об вас очень хорошего мнения, я поправлюсь, приеду".
Семякин поскакал обратно. На рассвете он, несмотря на глухоту, услыхал знакомые звуки севастопольской канонады, часа полтора поспал и поехал к Сакену. Дел было по горло. Надо было писать кучу писем, посылать в Петербург флигель-адъютанта, писать приказы. Семякин работал всю ночь. На следующий день работы опять было гибель. Вечером Семякин опять работал. Вдруг входит адъютант великих князей:
— Их высочества просят вас к себе, они через час едут в Петербург.
— Что такое? — спросил Семякин, думая, что ослышался.
Адъютант как можно громче повторил те же слова.
— Боже мой! Что же это значит?
Семякин сел на коня и поскакал к великим князьям, жившим весьма в скромном помещении. Он застал обоих великих князей в глубоком огорчении. Николай Николаевич взволнованным голосом сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
