Старичок, однако, не показался Шульцу комичным, а, напротив, почтенным. Все его семейство жило еще здесь.
Побыл приезжий и у Васильчикова[136], милого, изящного аристократа, был у Тотлебена, которого застал в саду, усаженном тропическими растениями.
Почти все, кого видел Шульц, резко осуждали Горчакова. Сам главнокомандующий — старик в очках, вечно озабоченный и страшно рассеянный, — жаловался, что его принуждают к вылазкам.
— Я знаю, к чему бы это привело, — говорил он. — Сделай я сегодня такую вылазку, какой хотят Хрулев, Тотлебен да и многие другие, то вышло бы вот что: сегодня мы бы имели успех, завтра написали бы громкую реляцию, а послезавтра потеряли все войско… И что сказали бы обо мне в Петербурге, если бы я стал действовать наобум! Во всяком деле надо терпение, надо выжидать момент! Мы не должны вдаваться в рискованные предприятия!
В таком же роде говорил преданный Горчакову Коцебу[137], интриговавший против Тотлебена.
Особенно резко осуждал главнокомандующего Пирогов.
— Меншиков был недоверчив и скуп, — говорил Пирогов, — но при нем хоть что-нибудь делалось. Теперь здесь единственный, кто мог бы поправить дело, это Тотлебен; но посмотрите, как все против него интригуют!
Хрулев жаловался, что ему дают приказания, которые одно другому противоречат.
— Знаете, — прибавил он, — почему мне не дают дивизии? Только потому, что я артиллерист… Бестолковщина у нас полнейшая…
Утром двадцать пятого мая Шульц опять посетил Хрулева. Тот был в крайне раздраженном состоянии, бранил Горчакова и наконец сказал:
— По-моему, только немедленная атака неприятеля всеми нашими силами на один пункт может привести к чему-нибудь.
— Но у неприятеля теперь войска чуть не вдвое более, чем у нас, возразил Шульц. — И где вы видите, позвольте спросить, такой стратегический пункт?
Хрулев замялся.
— Ну, найти можно! — сказал он.
Шульц был приглашен обедать к Пирогову, у которого всегда было большое общество. Только что кончили обед, как послышался рев орудий.
Секретарь Пирогова, доктор Обермиллер, прискакал к дому и закричал с улицы:
— Канонада! Канонада! Врачи на главный фербант[138]!
Все обедавшие разбежались. Пирогов лег спать, зная, что всю ночь ему придется работать на перевязочном пункте; Шульц послал денщика к князю Васильчикову — просить лошади. Ему привели лошадь, но без казака, и генерал поскакал на четвертый бастион по Морской. По всей длине улицы ложились снаряды.
Подъехав к траншее и отдав лошадь саперам, Шульц пошел пешком. Ядра взрывали песок и камни. Множество артиллеристов спешили из города, от обеда, занять свои посты на батареях; в числе их был и граф Татищев, только что обедавший дома и простившийся с княгиней, которая уже вполне примирилась с ним и отпустила его, рыдая, благословив его.
На самом бастионе было немного офицеров: остальные попрятались в блиндажах. Матросы работали у орудий молодецки. Орудийная прислуга суетилась, из землянок сыпались матросы, на бегу надевая куртки. С ревом, визгом и шипением неслись на бастион неприятельские снаряды. Налево уже слышался гром наших орудий с других бастионов. Четвертый бастион также спешно готовился принять участие в борьбе. Банники работали, на платформах слышалось мирное: раз-два-а, раз-два-а!
— Твое куда наведено? — спросил одного из комендоров стоявший подле флотский офицер.
— Туда.
— Валяй!..
— Товсь! — гаркнул комендор, отскакивая от орудия, и дернул шнурок.
Пушка, визжа, отпрыгнула, и граната понеслась. Один из матросов вскочил посмотреть.
— Не донесло!
Офицер сам навел орудие, но неудачно. Третий снаряд попал хорошо, комендор отметил мелом на подъемном клине.
Но несколько погодя уже трудно было думать о прицеле. Наши и неприятельские выстрелы — все слилось в непрерывный рев.
Промежутков между выстрелами не было, и только сила рева то возрастала, то понижалась. В воздухе и в земле слышалось что-то вроде стона.
Дым так сгустился, что орудия направляли наугад. Огонь неприятеля становился все губительнее. Бомбы рвались над головами, уже была убыль в прислуге, но комендоры живо отстреливались. Поджарый мальчуган, босой и засаленный, с виду лет пятнадцати, метался как сумасшедший, поднося картузы[139] и снаряды.
— Гранату! — кричат комендоры. — Ядро!
При крике "ядро" он нес заряды, так как самые ядра лежали у орудий. В этом хаосе звуков он как-то различал, откуда и кто что требует.
Шульц, впервые видевший подобное зрелище, невольно подивился и крикнул:
— Я назначен вашим начальником. Рад служить с такими молодцами!
— Рады стараться!
— Все посторонние, укройтесь в блиндажах, но артиллерийским офицерам быть на своих постах.
Прятавшиеся офицеры вышли из блиндажей. Прятались из трусости весьма немногие, а большею частью просто из лени и небрежности.
"Успею еще", — думал каждый.
Шульц с несколькими офицерами пошел осматривать бастион. Что эти офицеры были не трусы, видно из следующего. Идя к самому опасному месту, они даже не предупредили генерала, боясь его обидеть. Только один из них, когда генерал хотел повернуть вправо, сказал:
— Я иду с вами, но дорога эта ведет к смерти!
— Извольте, идем влево, — сказал генерал.
Едва они сделали два шага, как ядро ударилось в землю, разбрасывая камни. Один из камней ушиб генерала в кисть руки, другой хватил в лицо офицера, который лишился чувств. В то же время убило ядром одного мичмана, а удачно пущенные неприятелем две бомбы переранили более пятидесяти человек.
К тому же времени началась пальба и с Корниловского бастиона, это имя в честь убитого здесь Корнилова получил Малахов курган. Здесь же был в марте убит Истомин: ему ядром оторвало голову, и кости его черепа контузили нескольких офицеров.
Теперь здесь командовал уже другой начальник, и каждый день приходил сюда Павел Степанович Нахимов.
Вот сложенный из ядер крест — это памятник, положенный на том самом месте, где погиб Корнилов.
Может показаться невероятным, но это исторический факт, что в то время на Малаховом кургане, против которого неприятель вел теперь свои главные работы, у нас почти не было войска. Десятка три-четыре пластунов да матросы, составлявшие орудийную прислугу, — вот и все. Остальные войска, которым следовало быть здесь, находились на Корабельной слободке: так распорядился новый начальник левого фланга генерал Жабокритский, один из тех бестолковых генералов, которыми, к сожалению, изобиловала наша армия. На Камчатке, самом передовом из наших укреплений, где ежеминутно можно было ждать штурма, находилось всего триста пятьдесят человек Полтавского полка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
