– Мои газеты оказались самыми удачливыми в Йоркшире и постепенно захватили всех бывших читателей „Газет”. После окончания войны ее доходы отчаянно падали. Говоря честно, я совершенно сознательно разорила „Газет” и сделала это безо всяких угрызений совести. Эдвин Фарли оказался плохим бизнесменом. Ему следовало бы ограничить свои занятия правом, – сухо рассмеялась Эмма. – И он допустил несколько фатальных ошибок, из которых не последнюю роль сыграла продажа им большого числа своих акций два года назад. Тем самым он подорвал свои позиции и уже не мог долго удерживать их с прежней силой.
– Но он оставался председателем правления? – перебил ее Блэки.
– Да, это так, но его ошибка в том, что он вовремя не заметил неустойчивости своего положения. Он также недооценил возможностей других держателей акций, как новых, так и старых. Он просто не учел, что их лояльность быстро исчерпывается по мере падения доходов. Члены правления были озабочены неуклонным ухудшением финансового положения газеты и, когда „Харт Энтерпрайзис” предложила выкупить у них акции, они согласились продать их все, до последнего человека. Я много лет скупала акции газеты, а с новым приобретением в моих руках оказался контрольный пакет. Те держатели акций, которые не продали их мне раньше, поддержали меня, когда я предложила сменить руководство компании. Все оказалось просто: Эдвина Фарли забаллотировали на последнем заседании правления, и он потерял место председателя. „Харт Энтерпрайзис” предложила ему продать оставшиеся у него акции, и, к моему удивлению, он согласился.
– Неожиданный подарок для тебя, а, Эмма? – заметил Блэки. – Но я удивлен, что ты не присутствовала на том заседании правления, чтобы своими глазами увидеть унижение Эдвина. Уинстон мне сказал, что он представлял твои интересы.
Выражение лица Эммы резко изменилось, ее глаза холодно блеснули.
– Сорок пять лет тому назад я сказала Эдвину Фарли, что до конца моих дней не взгляну на него, и я сдержала слово. Неужели ты мог подумать, что я захочу нарушить обещание теперь?
Блэки пожал плечами.
– Думаю, что нет, – тихо ответил он. – А что рассказал Уинстон о том, как Эдвин отреагировал на то, что именно тебе он обязан утратой влияния в „Газет”.
Эмма кивнула.
– Внешне он остался невозмутимым. Ты же знаешь, все адвокаты – хорошие актеры. Потом он произнес: „Я знаю”. Но Уинстон мне рассказал, что Эдвин как-то странно взглянул ему в лицо, и он не смог истолковать этот взгляд.
Эмма помолчала, пристально глядя на Блэки.
– Уинстону показалось, что Эдвин выглядел обрадованным. Это странно, не правда ли? Что ты скажешь по этому поводу?
– Да, действительно. Трудно себе представить, чтобы Эдвина радовало то, что ты отобрала у него газету.
Он озадаченно покачал головой.
– Этой газетой владели три поколения его рода.
– Бог его знает, – промолвила Эмма, – это остается для меня загадкой. Я сказала Уинстону, что вероятнее всего Эдвин просто испытал облегчение.
Она иронично рассмеялась.
– Ты можешь сказать, что я просто сняла груз с плеч Эдвина.
– Наверно, крошка, – сказал Блэки и с непроницаемым лицом принялся раскуривать сигару. „Может быть, она права, и Эдвин Фарли действительно испытал облегчение, но вовсе не по той причине, как ей кажется”, – подумал он.
Эмма поднялась с места.
– Я должна пойти взглянуть на Полу. Сейчас ей пора кушать свой ленч. Я на минутку, извини меня, Блэки.
Блэки кивнул головой и вышел вслед за ней на веранду.
Прищурившись от яркого августовского солнца, он следил глазами за Эммой, торопливо идущей по саду. Она остановилась у клумбы с лилиями в глубине сада и склонилась к Поле, игравшей на лужайке. Эмма осталась такой же стройной, как прежде, и сейчас, издалека, в своем легком летнем костюме и с пышными волосами, выкрашенными в рыжевато-золотистый цвет, какой был у нее в юности, она показалась ему той юной девушкой, которую он встретил на вересковой пустоши много лет назад. Неожиданно все эти десятилетия куда-то растворились, и он ясно увидел маленькую служаночку из Фарли-Холл. Блэки улыбнулся. Прошло уже почти полвека, и как много они вместили в себя того, о чем он не мог даже мечтать. Какая необыкновенная жизнь ими прожита! И Эмма осталась в этой жизни такой же неукротимой, как прежде. Блэки моргнул и прикрыл глаза ладонью. Он видел, как Эмма ласково погладила внучку по голове, а потом выпрямилась и быстрым шагом направилась назад к веранде.
Блэки с обожанием посмотрел на нее.
– Ты самая обязательная бабушка из всех, что мне приходилось видеть, – усмехнулся он. – А крошка – ну просто вылитая твоя копия.
– Думаю, что мы представляем собой странную пару: старая женщина и пятилетняя девочка, но мы прекрасно понимаем друг друга.
Эмма обернулась, чтобы посмотреть на внучку. Ее лицо сразу смягчилось.
– Все мои мечты, ожидания, надежды сконцентрировались на ней, Блэки. Она – мое будущее.
VI
ЧАСТЬ
ДОЛИНА
1968
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жить прожить – не поле перейти.
Борис Пастернак. Доктор Живаго
Глава 59
Эмма сидела за письменным столом в своей прелестной верхней гостиной в „Пеннистоун-ройял", просматривая разложенные перед ней юридические документы. Ее острые глаза быстро пробегали страницу за страницей. Наконец, она удовлетворенно кивнула, убрала бумаги в кейс, защелкнула замки и поставила его на пол рядом со столом. Слегка улыбнувшись, она прошла к маленькому столику в георгианском стиле, чтобы налить себе немного шерри и с бокалом в руке вернулась к камину, где встала спиной к огню, стараясь отогреть ледяные руки и ноги.
Эмме Харт-Лаудер-Эйнсли шел семьдесят девятый год. Примерно через месяц, в конце апреля ей предстояло отметить свой день рождения, но, несмотря на преклонный возраст, взгляд ее глаз оставался таким же поразительно живым и ясным, как в юности. Уже много лет назад она бросила красить волосы, и сейчас они, тщательно завитые и уложенные, приобрели цвет чистого серебра. Вдовий мысок на ее широком лбу был так же хорошо заметен, как прежде. Ее бесподобные зеленые глаза теперь были окружены морщинами и стали немного меньше, чем прежде, но зато приобрели еще большую проницательность и замечали все вокруг. Прожитые годы отпечатались сеткой морщин на ее лице, на шее появились складки, но время пощадило ее осанку, а бело-розовый цвет лица и полупрозрачная кожа остались теми же, что в молодые годы. Приверженность Эммы к простой пище и умеренность в еде позволили ей сохранить стройную фигуру без особых ухищрений, поскольку склонность к чрезмерному увлечению заботами о своей внешности никогда не входила в число ее пороков. На вид Эмме можно было дать не более шестидесяти лет.
