– Это так, Эдвина. Я вижу, у тебя уже налито, так что входи и садись. Пожалуйста, извини нас, Пола, дорогая моя. Передай Джиму, что мы сможем вскоре встретиться с ним.
Эдвина, вдовствующая графиня Дунвейл, величественно вплыла в гостиную и уселась напротив Эммы, не слишком заботясь о том, чтобы скрыть свою антипатию к матери. С воинственным выражением на лице она уставилась на Эмму, ожидая продолжения разговора.
Эмма, в свою очередь, с интересом рассматривала дочь. „Если бы Адель Фарли дожила до возраста Эдвины, – подумала она, – то выглядела бы точно такой же”. Эдвине сейчас было шестьдесят два года, но она не так хорошо сохранилась, как ее мать. Ее красота была слишком хрупкой, чтобы противостоять натиску прожитых лет, и поэтому давно увяла. Волосы Эдвины были по-прежнему серебристо-золотыми, но только благодаря краске, а ее когда-то очаровательные серебристо-серые глаза – потускнели и были прикрыты набрякшими веками.
– У тебя замечательное платье, Эдвина, – сказала Эмма, отпивая глоток шерри и глядя поверх бокала на свою старшую дочь.
– Зачем я тебе понадобилась, мама? – ответила с ледяной холодностью Эдвина. – Полагаю, что ты позвала меня не за тем, чтобы похвалить мое платье.
– Ты абсолютно права, – слабо улыбнулась Эмма, подумав про себя: „Годы совсем не смягчили Эдвину”. – Позволь мне задать тебе один вопрос перед тем, как я отвечу на твой. Почему ты приняла мое приглашение приехать ко мне сюда на уик-энд?
– Приглашение! – воскликнула Эдвина, и ее глаза налились злобой. – Это был приказ, как обычно, мама. А разве кто-либо из нас может ослушаться твоих приказаний? Я была против того, чтобы ехать сюда. Но ты сказала, что желаешь видеть и Энтони тоже, и он настоял на этом приезде.
Эдвина наградила Эмму враждебным взглядом.
– Мой сын обожает тебя. Ни желания его матери, ни табун диких лошадей не в состоянии удержать его от участия в этом маленьком сборище. Он также тревожится по поводу твоего здоровья. А поскольку я люблю своего сына и хотела доставить ему удовольствие, я была вынуждена согласиться. Уверяю тебя, что, если бы не Энтони, я бы ни за что не явилась сюда.
Эмма тяжело вздохнула.
– Когда в 1952 году твой дядя Уинстон настоял на примирении между нами, я думала, что мы сможем стать друзьями. Но это было и остается вооруженным перемирием, я права?
– Да, мама. Если хочешь знать правду, то это Джереми заставил меня снова встречаться с тобой. Мой муж всегда страдал избытком родственных чувств. Он считал, что мы должны помириться.
– Вот оно что, – резко ответила Эмма. – Хорошо, не будем больше препираться. Я хотела повидаться с тобой потому, что у меня есть нечто важное, чтобы сообщить тебе. Я хочу поговорить с тобой о твоем отце.
Лицо Эдвины окаменело.
– Не могу себе представить, что еще ты можешь сказать мне о нем, – огрызнулась она, заливаясь краской гнева. – Он в эту минуту с барским видом восседает там, внизу. Честное слово, я просто не знаю, как можно быть такой нещепетильной, чтобы принимать его здесь в моем присутствии и в присутствии моего сына, который, кроме всего прочего, еще и пэр Англии. Этот несносный человек заставляет меня чувствовать себя дискомфортно. Но я полагаю, что тебе доставляет удовольствие смущать нас и наблюдать, как мы корчимся. Ты же обожаешь манипулировать людьми, правда ведь, мама?
– Ты всегда плохо знала меня, Эдвина, – вздохнула Эмма, – и я не вижу причин, по которым Блэки О'Нил мог бы смущать тебя или чувствовать себя неудобно в его присутствии, поскольку он вовсе не твой отец.
У Эдвины отвисла челюсть от изумления. Она уставилась на Эмму, не в силах вымолвить слово. Обретя снова дар речи, она вскричала:
– Но его же имя значится в моем свидетельстве о рождении!
– Да, значится, но совсем по другой причине, чем ты думаешь. Блэки был лишь моим другом, когда я носила тебя, шестнадцатилетняя, одинокая, без гроша в кармане, сама еще почти ребенок. Из дружеского ко мне расположения, я полагаю, он уговаривал меня выйти за него замуж, но я отказалась. Он настоял, чтобы я вписала его имя в твое свидетельство, считая, что запись „Отец неизвестен” ляжет клеймом на всю твою жизнь. Он полагал также, что этим защитит нас с тобой на какое-то время, и он был прав.
Эмма закончила свою речь и замолчала. Боже! Откуда у нее тогда взялись силы и смелость отрицать перед Джеральдом Фарли, что его брат был отцом Эдвины.
– Так кто же был или является моим отцом? – потребовала ответа Эдвина.
– Твой отец – Эдвин Фарли.
Эдвина взволнованно подалась вперед к матери.
– Ты имеешь в виду сэра Эдвина Фарли, Королевского адвоката? Самого известного юриста, который умер в прошлом году? Одного из семейства Фарли из Фарли-Холл?
– Да, именно его, – облегченно сказала Эмма, довольная тем, что наконец открылась вся правда.
– Боже мой! – Ошеломленная Эдвина откинулась в кресле и сделала большой глоток скотча из своего стакана. Минуту спустя она спросила:
– Почему же ты не сказала мне правду в тот день, когда я показала тебе копию моего свидетельства о рождении?
– Ты просто не дала мне возможности что-нибудь объяснить. Если ты помнишь, ты сразу улетела к кузине Фреде. Кроме того, я была не уверена в том, что мне тогда следовало открывать его отцовство. Может быть, я должна была это сделать, но меня одолевали сомнения. Семейство Фарли принесло мне много горя, и я не хотела подвергать тебя риску и заставлять страдать тоже. Кроме того…
– Но почему сейчас? Почему ты вдруг решила сообщить мне об этом именно сегодня? Чем вызван этот, столь запоздалый приступ откровенности с твоей стороны?
– Потому, что сегодня вечером я собираюсь объявить о помолвке Полы с Джимом Фарли, единственным внуком твоего отца. Он станет членом нашей семьи, а, кроме того, – ты его единственная оставшаяся в живых родственница. Его родители погибли в 1948 году в авиационной катастрофе. Я думаю, он должен знать, что ты его тетка. Я хочу разделаться с прошлым раз и навсегда.
– Я хочу, чтобы ничто не омрачало свадьбу и начало совместной жизни Полы и Джима. Чтобы не было никаких „скелетов в шкафу”, никаких старинных тайн, которые могли бы омрачить их счастье. Но, кроме всего прочего, я чувствовала, что должна, наконец, сказать тебе правду, Эдвина. Это мой старый долг перед тобой.
„Признание века”, – с горечью подумала про себя Эдвина и медленно выговорила:
– Эдвин Фарли был блестящим адвокатом, известным по всей стране, но, может быть, самое главное, что он был настоящим джентльменом. У него было хорошее происхождение и воспитание. Мне вовсе не стыдно иметь такого отца. Если хочешь, можешь сказать обо всем Джиму. Более того, я даже хочу, чтобы ты все ему рассказала.
