самом деле, была ко мне милостива. А суета со встречей взорвалась в начале апреля. Сперва – окольные телефонные слухи из Вашингтона: якобы вместо предполагавшейся личной встречи с Президентом (а уж за ней многолюдного ужина) – планируется ланч, где я – в числе десятка приглашённых, кажется отставных, диссидентов.
Мы не поверили, тут что-то не так: я же заранее всем «разведчикам» ясно ответил, что ни для какой церемонии в Вашингтон не поеду, – тем более для символики компанейского ланча. Затем сообщили нам, что Ричард Пайпс, ныне – старший советник в Белом доме по советским делам, не может разыскать наш телефон (его нет в справочниках) и просит ему позвонить. Странно, телефон наш Белому дому известен. Аля позвонила, это было 7 апреля. Пайпс торопливо объявил, что Солженицына приглашают 11 мая на президентский завтрак с семью-восемью «представителями национальностей», о чём официальное письмо придёт через неделю. Ничего сверх того не объяснял, ничего встречно не спрашивал, – и Аля, разумеется, разговор не длила.
Ну что же, вот и очевидная ясность: не ехать. Придёт обещанное приглашение – и пошлём отказ.
Куда там! На следующий день в «Вашингтон пост» статья – и сразу трезвон повсюду: Президент собирался встречаться с Солженицыным, но его отговорили, будет только завтрак с группой диссидентов.
Вот как? – отговорили?
Это – особенность организации всех высших американских учреждений: в них никакие секреты не задерживаются. Да даже, кажется, нельзя отказать, если приходит представитель прессы: о чём бы ни спросил – на всё нужно отвечать. И маститый журналист, наш знакомец Роберт Кайзер, рад показать свою осведомлённость, напечатать, как сорвана реакционная встреча Президента с Солженицыным:
«Некоторые чиновники рейгановской администрации посоветовали Белому Дому не устраивать частной встречи с Солженицыным теперь, так как он стал символом крайнего русского национализма, который ненавистен многим советским правозащитникам»[331].
(Так это они и есть – «представители национальностей»? Как будто какие нации их выбирали. Обыкновенные прежде диссиденты, нынче эмигрантские политики.)
Ай да пресса! Кайзер выдавал подлинную причину, как и почему была подменена встреча с Президентом. Конечно, Пайпс испытывал ко мне личную ненависть и проявлял её последовательно и всюду – он не мог простить мне критики его извращённой Истории России, принимал её как личное оскорбление (в «Форин эффэрс» я и правда не слишком галантно уподобил его «волку с виолончелью»)[332]. Но и сам Пайпс действовал не как отдельность, а выражал настроения американской «элиты», её густой струи, – и я был лишь физическим символом отвратительной им России – России, которая была растоптана в Семнадцатом году, и, кажется, навсегда, и не смела возродиться ни в какой, даже духовной, форме, ни даже мысль о ней, исторической, – а в моих книгах возрождалась, и как будто живо. Подменной процедурой президентского завтрака не только меня унижали, это бы на здоровье, – но указывали, каково отведут место и чаемой нами России, будущей. До какого же глубокого падения докатилось русское имя на Западе, если над нами тут устраивают такие балаганные номера?
Однако спасибо за выболт, без вашей бы болтовни вас и за хвост не схватить.
Так, ещё за месяц до встречи, не только было нам ясно, что я не еду, но и складывалось отказное письмо. Аля, взволнованная всем событием намного больше меня, да ещё всевременно будоражимая телефоном, – то и дело приносила мне варианты отказных фраз, многие и вошли в письмо, это мы вместе составили. Задача письма была – представить весь расклад сжато, но в его подлинном не-личном масштабе. И притом – не обидеть Президента, жалко, что его втянули в игру против воли и против его собственного ви́дения. Отделить Рейгана от советников. И чтоб это внятно звучало для соотечественников.
Первую встречу со мной при Форде сорвала боязнь Белого дома перед Москвой, теперь – подчинённость Белого дома противорусским влияниям. Но формулировка Кайзера давала мне возможность и даже обязывала ответить шире, чем на одну эту подмену.
Тем самым – письмо становилось вынужденным, но крупным и даже вызывающим шагом.
Как всякая борьба, и эта – заставляет ступать и обнажать бока раньше времени. Но когда-то же приходят и сроки, хотя и медленно текут реки истории.
Следующие недели часто звонил к нам телефон, и всё новые долетали перемены, перехватные вести, предположения, вопросы. Вот уже узнаём, что набирают компанию – как бы специально во вражду и унижение мне, там – и Чалидзе, и оскорблявший меня Марк Азбель, и – Синявский… (писатель! эстет! из Парижа! – и жалко спешит, как только поманили, к вашингтонскому столу). А из Белого дома – удивительно – так и нет обещанного письма (Аля пожимает плечами: «неприлично»).
Но пока нет приглашения – не на что и слать отказ.
Тем временем капитолийские доброжелатели, расчуяв, что́ происходит (в канцелярии Белого дома их ещё и обманывали), – потребовали, чтобы к программе была бы добавлена отдельная встреча со мной, перед ланчем, хотя бы самая краткая. (А – зачем мне такое? И вовсе не нужно.) Но и эта вся попытка, с куцей 15-минутной аудиенцией (7 с половиной минут при переводе…), мучительно томилась в Белом доме: очень боялись даже самой короткой отдельной встречи, – и эта добавочная оговорка так и не вырвалась из канцелярских недр, а припорхнула ко мне опоздавшей телеграммой, уже в самый день ланча, 11 мая.
Приглашение же на ланч в конце концов пришло… в виде картонки входного билета, без единого пояснительного слова.
Но каким же путём послать Президенту моё отказное письмо? [см. здесь] Хотелось, чтоб он получил и прочёл его – первым, а не из рук своих чиновников. Воспользовались любезным посредничеством Эдварда Б. Вильямса, имеющего доступ в Белый дом, – и он успел и передать письмо, и объяснить Президенту, как низко его разыграл Пайпс. И 7 мая позвонил нам: что Президент «всё понял» и «не обиделся». Вот и слава Богу.
У нас – большое облегчение.
Но не то – в Белом доме.
Если б сами они не дали утечки, что Солженицын ожидается у Президента, – то сейчас тихо замяли бы, и всё. А теперь – должны как-то объяснять мой неприезд? И – в самые короткие дни.
Телефонные судорожные согласования достигли нас. Сперва – Белый Дом предлагает свою формулировку для прессы: «Солженицыну не позволило приехать его расписание».
Мы – отклонили.
Вослед – рано-рано утром 10-го, уже накануне ланча, – Вильямс передаёт, от главного президентского советника и друга, настойчиво: передумайте! приезжайте!
Нет, невозможно.
Посреди дня – с новой формулировкой: «Сейчас не смог принять приглашение, но Президент ждёт встречи с Солженицыным позднее».
Согласились.
Но сомнительно, чтобы Пайпс пропустил в прессу такое.
И в самом деле, днём 10-го, уже зная мой отказ, ещё виляли в Госдепе, что Солженицын завтра
