не бывает» (Гончаров), – я не приметил за месяц ни разу. И птиц не слышал, кроме противных (на свой, не наш лад) ворон. – В парке Нары вместе со всеми гладил доверчивых оленят (бродят сотнями). В японских городах не удушены велосипедисты, но разрешено им ездить даже по узким тротуарам – и нисколько же это не мешает пешеходам. У магазинов велосипеды стоят многими десятками, все с приделанными корзиночками, никому не мешают. А магазины, как и в западном мире всюду, переполнены и множеством необходимых, и множеством лишних вещей.
Зато, по соседству с недошедшим тайфуном, мы были застигнуты на подъёме к Хаконе – водяной пургой, не знаю, как иначе назвать, никогда в жизни не видел. Как у нас бывает снежная пурга, когда крутит и ни зги не видно, – так налетела с жарой и закрутила пурга водяная: водяные капли густо неслись и крутили накось, а не падали как дождь – и это с волнами кипящего тумана. Ка́к Мацуо-сан довёз нас по витой горной дороге – удивляться надо, не видно было фар встречных машин (ещё ж и левостороннее движение, нас оно нервирует с непривычки), – и вдруг на последних двухстах метрах перед гостиницей всё очистилось так же внезапно, как началось.
В гостиницах японских – многому поразишься, как они сохраняют своё исконное. Уже перед дверью низко кланяются мужчина или двое. А за дверью на возвышенном, через порожек, полу – уже три, пять, а то и семь женщин (изобилие женской челяди в гостиницах, нельзя представить, как оно окупается) в будничных кимоно в ожидании нас уже стоят на коленях и, едва мы у порога, – кладут ладони на ковёр и молча кланяются нам земно: в благодарность, что мы снизошли остановиться в их гостинице? (Так же и при провожании из гостиницы каждого постояльца – выстраивается для поклонов вся прислуга.) Перед порогом мы непременно снимаем ботинки (ботинки каждого запоминают, никогда при выходе не подадут чужих), надеваем какую-нибудь пару из выстроенных шлёпанцев, без задника. Все вещи, какие несут постояльцы, хоть и мужчины, и самое тяжёлое, – перенимают служащие женщины и несут. (Я всё отбивался, не давал.) Прошли коридорами гостиницы (если по пути надо пересечь двор – то ещё раз сменить шлёпанцы на наружные и потом снова на внутренние), перед новым возвышением самой комнаты, перед раздвижной перегородкой – шлёпанцы надо вовсе снять и остаться в одних носках на чистой цыновке. (И сколько бы раз к какому бы месту ни возвращаться – чья-то невидимая рука уже успела повернуть твои шлёпанцы носками вперёд – как удобнее тебе снова вставить.) А внутри номера – при переходе в ванную ещё новые шлёпанцы; при переходе в уборную ещё свои. (Уж о сквозной, сквозной чистоте – и поминать даже не надо.) И каждому новому постояльцу выложен выстиранный халат с широкими рукавами, принято тотчас переодеваться. Ходить около гостиницы и в столовую – принято в этих халатах. Немедленная процедура для гостей – приносится зелёный чай (со странными японскими конфетами), потом на низкий стол подаётся многоблюдный ужин. Ничто не вносится на полном росте прислужницы, но всегда она присаживается на пятки перед перегородкой, отодвигает её, передвигается на коленях, переставляя и блюда, лишь в комнате ей уже можно подняться. Бывает так: одна – только подаёт, другая (старая, в строгом чёрном кимоно) – только наливает вино и занимает разговором. После ужина этот стол сдвигается в сторону, на полу посреди комнаты стелется постель и показывается постояльцу – так ли всё постелено? надо кивать благодарно. И по полу же к постели приставляется ночной светильник. На ночь японцы принимают ванну – и притом нестерпимо для нас горячую, и притом почти стоячую, глубокую (прежде это был деревянный ящик, теперь из современных материалов). Ванна заранее уже налита, приготовлена.
В этой многовековой неколебимой обрядности, которую не сотряс даже XX век (и Хиросима), – ещё ли бы не загадка! Загадка в ней самой, но ещё более – в японском характере. И не мимолётному путешественнику в те загадки вглядеться.
Из-за бумажных стен гостиница прослушивается, как и всякий японский жилой дом, – вечером долго слышны разговоры, ходьба. А ещё каждый японский дом старается вечно слышать шум текущей воды – и где нет ручья, там хотя бы сочилась вода из трубы, падая в каменную углубину, – и всё-таки плеск.
В комнатах, вестибюлях – много заботливой красоты, раскреплённой по мелочам, уже даже избыточной, неоценяемой? невозможно всё охватить по нашей динамичной жизни: какая виньетка на стене, какие цветы стоят в вазе (и как расположены! – это у них сложное искусство «икебана», многолетне изучаемое), иногда в нише с отдельно для неё зажигаемым светом, иногда только одна хризантема в отдельной вазочке. То в ванной замутнённое стекло украшено лилией. На чёрном лакированном шкафу горельефная резьба. То в спальне на двух стенах висят – не картины, а скорей плакатики из иероглифов. Один золотой: «Собирается 8 счастий» (цифра «8» у японцев – много счастья). Второй – вертикальный голубой с кистями, а надпись: «Если люди знают свои годы – то не знают печали» (из китайской классики, для японцев литературная высшая классика – китайская). В каждой гостевой комнате есть почётное углубление – токоно́ма, всегда украшенное чем-нибудь, и главный гость садится к столу именно с этой стороны. (И музыка – во всех общественных местах или классическая, или приятнейшая лёгкая, и всегда тихая, ничего похожего на американский ужас. И японские книги – табакерки, сравнительно с американскими кирпичами.)
Очень запомнилась гостиница близ Хаконе – Кан суи-ро («Среди зелени») – в густом лесу, и ещё отдельный павильон, где нас поместили; по преданию тут, у прежнего хозяина дома, как-то останавливался император – и для одной ночи ему выстроили всю эту красоту. Полная тишина – и вечный шум воды, ручей протекает под зданием. Павильон окружён японским садиком – кусты мирта, азалии, между ними – витые каменные дорожки со спусками, подъёмами и переходами через ручей – где мостиком, где переступным камнем. Под ногами – то крупные плиты, то небольшие вбитые камни, то просто насыпанная галька. В потоке и заводях открыто, привольно плавают крупные карпы. Местами расставлены каменные фонарные столбики «пагодной» формы.
Искусство малых садов – особое японское искусство – и крохотные водопады, и карликовые деревья, и мохотравные садики, и просто «каменные сады»: камни разных форм, одиночные и группами, возвышаются над галечным полем – вот и всё, но долгая пища для глаз и размышления. Такие каменные садики, даже два метра на два, устраивают и в городах при доме,
