Лепид без труда провел свой декрет и передал его в Трибутное собрание, где собрались и патриции, и плебеи. Возможно, ему следовало обратиться в Центуриатное собрание, но там преобладали всадники, а они больше всех будут возражать против назначения диктатора.
Время для утверждения чрезвычайного назначения было выбрано точно. Начало сентября, пора игр. Дни, когда Рим наводняли охочие до зрелищ селяне. К сожалению, оба курульных эдила, ответственных за проведение грандиозного представления, убежали к Помпею. Но Лепид, ничуть не смутившись, назначил ответственными за проведение игр двух сенаторов и финансировал их из капиталов патрона. А везде и всюду не уставал повторять, что беглецы пренебрегли своими обязанностями почтить Юпитера Наилучшего Величайшего и что Цезарь принял эти обязанности на себя.
Когда Рим заполнял сельский люд, голоса прочих сословий в Трибутном собрании терялись, ибо сельские трибы разрастались неимоверно. А селяне, даже зажиточные, всегда голосовали за тех, кого они знали. Помпея они знали тоже, но он упал в их глазах, когда на всю Италию заявил о возможных проскрипциях. Цезарь же был милосердным и любил соотечественников. Сельским жителям нравился Цезарь. Они верили в Цезаря. И проголосовали за его назначение диктатором Рима.
— Не бойтесь, — успокаивал Аттик своих сотоварищей-плутократов. — Цезарь консерватор, а не радикал. Долги не аннулируют, проскрипций не будет. Подождите, и увидите сами.
* * *
В конце октября Цезарь прибыл в Плаценцию, зная, что теперь он — диктатор. Его встретил губернатор Италийской Галлии, младший Марк Красс.
— Все хорошо, кроме поражения Гая Антония, — вздохнув, сказал он. — Хотел бы заверить, что это случайное невезение, но не могу. Не знаю, зачем он решил перебраться на остров, ведь местные жители его так поддерживали. Они обожают тебя. Поверишь ли, некоторые из них даже построили плот, чтобы помочь ему отогнать флот Октавия. У них не было ни пик, ни камней, ни катапульт, ни баллист. Но они держались день. А когда наступила ночь, убили себя.
Цезарь и его легаты слушали. Лица их были мрачны.
— Я хочу, — жестко сказал Цезарь, — ликвидировать родственность в Риме! Я ведь знал, что Гай Антоний провалит любое дело. Результат был бы тот же, куда бы я его ни послал. Ну ладно, эту утрату я перенесу, но Курион — это трагедия.
— Мы потеряли Африку, — заметил Требоний.
— И как-нибудь без нее обойдемся, пока Помпей не будет разбит.
— У него замечательный флот, — сказал раздумчиво Фабий.
— Да, — процедил сквозь зубы Цезарь. — Пора бы Риму признать, что лучшие корабли строят не на его верфях, а на Востоке. А мы все глядим на испанцев. Я взял у Массилии все корабли. Но они ни в чем не превосходят те суда, что строят в Нарбоне, Генуе или в Пизе. Или в Новом Карфагене.
— Либерийцы в Иллирии строят добротные небольшие галеры, — сказал Красс. — И очень быстро.
— Я знаю. В прошлом они строили их для пиратов. Но сейчас это дело заглохло. — Цезарь пожал плечами. — Ну, поглядим. По крайней мере, мы знаем, в чем наша слабина. — Он вопросительно посмотрел на Марка Красса. — Как обстоят дела с нашим планом дать всем италийским галлам гражданство?
— Хорошо, Цезарь. Спасибо, что послал мне Луция Рубрия. Он блестяще провел перепись.
— Я смогу узаконить ее, когда буду в Риме?
— Да, только дай нам еще месяц.
— Отлично, Красс. Это должно быть решено к концу года. Здесь ждали гражданства со времен Италийской войны. Прошло двадцать лет с тех пор, как я дал им слово. И теперь появилась возможность его сдержать.
Вокруг Плаценции расположились восемь легионов: новый шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый. Большая часть галльской армии Цезаря. Солдаты седьмого, восьмого, девятого и десятого сражались под римским орлом уже десять лет. Каждому из них было где-то под тридцать, каждый был скор на марше и грозен в бою. В одиннадцатом и двенадцатом служил люд помоложе, но легионеры тринадцатого, которым едва перевалило за двадцать, даже в сравнении с ними казались неоперившимися юнцами. Не говоря уже о шестом, набранном в этом году из совсем зеленых мальчишек, еще не бывавших в сражениях, но страстно рвущихся в бой. Все это были италийские галлы, многие — с той стороны реки Пад. Более сорока лет Рим не хотел признавать их прав на гражданство, но с приходом Цезаря ситуация обещала перемениться.
Вербовка рекрутов пошла быстрее, когда Италийская Галлия это поняла. Цезарь и так был в ней любим, но теперь стал настоящим кумиром. Если он хочет иметь двенадцать легионов, он их получит. Мамурра и Вентидий клятвенно заверили его, что полностью сформируют пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый легионы к моменту погрузки армии на корабли.
Убедившись, что с этой стороны все в порядке, Цезарь приступил к отправлению неотложных губернаторских дел. И специально посетил свою колонию в Новом Коме, чтобы прилюдно и с извинениями выплатить денежную компенсацию человеку, выпоротому Марком Марцеллом два года назад. Потом он навестил колонию Мария в Эпоредии и заглянул в процветающую Кремону. У него родилась мысль проехаться вообще вдоль подножия Альп и самому сообщить тамошним жителям о предстоящей гражданской реформе. Ход, весьма перспективный для пополнения клиентуры. Но тут из Плаценции прибыл курьер. Гай Требоний требовал, чтобы Цезарь вернулся.
— Неприятности, — коротко сообщил он при встрече.
— Какие?
— Девятый легион недоволен.
Впервые за все годы совместной службы Требоний увидел Цезаря ошеломленным, не находящим слов от потрясения.
— Этого не может быть, — медленно проговорил он. — Только не мои мальчики.
— Боюсь, что может.
— Но… почему?
— Лучше ты сам выслушай их. К вечеру они пришлют делегатов.
Делегацию центурионов девятого возглавлял старший центурион шестой когорты, некий Квинт Карфулен. «Пиценец, в отличие от прочих. И наверное, клиент Помпея», — подумал Цезарь, но не повел и бровью.
Он принял прибывших в полном парадном облачении, сидя в курульном кресле с дубовым венком на голове — в напоминание о том, что он тоже не раз бился бок о бок с солдатами первых рядов. И как только мог позабыть об этом девятый?
— Ну, в чем дело? — спросил он.
— Нам надоело, — сказал Карфулен.
Цезарь смотрел не на него, а на pilus prior центуриона Луция Апония и primipilus центуриона Секстия Клоатия. Это были хорошие командиры и лихие рубаки, но сейчас они мялись, отводили глаза. Резкий контраст с нагловатостью сорокалетнего Карфулена. Странно, подумал Цезарь, впервые столкнувшись с такой ситуацией. С иерархией у них что-то неладно. Квинт Карфулен, несомненно, старше Клоатия и Апония, но только по возрасту, а не по рангу, однако, похоже, обладает гораздо большим влиянием в легионе. И куда только смотрит Сульпиций Руф?
Цезарь сидел в курульном кресле с неподвижным лицом и холодным взглядом, но внутри его кипела какая-то адская смесь горя, ярости и неверия. Нет, это невероятно, чудовищно, невозможно, чтобы кто-то из его славных парней вдруг разорвал все связи с ним и замыслил предательство. Это совсем не пустяк — обнаружить такое. В любой армии — пусть, но не в его. Это не просто маленькая неприятность, шероховатость — это обвал, падение в пропасть. У него вдруг возникло желание железной рукой повернуть процесс вспять. Снова сделать девятый своим легионом, а Карфулена и любого, кто с ним, стереть в порошок. В полном смысле. Уничтожить.
— Чем вы недовольны, Карфулен? — спросил он.
— Этой войной. Или лучше сказать, этой не-войной. Никаких сражений, приносящих хотя бы денарий. Я хочу сказать, что в этом заключается смысл солдатской службы. В сражениях. И в наградах, в трофеях. Но до сих пор мы только и делаем, что маршируем, выбиваясь из сил, а потом мерзнем в мокрых палатках и подтягиваем пояса.
— В Длинноволосой Галлии вы делали то же самое. И много лет.
