Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Со всей решительностью надо признать, что это самое глубокое и пронзительное, хотя и покрытое тайной место в "Дневниках", поэтому редакции журнала следовало дать свое лаконичное толкование оного, дабы избежать превратных слухов на сей счет. Не ровен час, столичные юмористы, коих в разгул свободы слова расплодилось видимо-невидимо, припишут ненавистнику зеркал Бог знает что, а там, гляди, навесят на его ничем не запятнанную репутацию ярлык человека с чужим лицом. Все, конечно, это вздор и нелепица! Высоконравственная и высокоинтеллектуальная московская литературная элита далека от подобных поносных и дремучих невежественных взглядов, но все-таки надо всячески оберегать от наветов принципы "демократически мыслящих" членов нашего прекрасного гражданского общества. Ибо всякая критика мешает им вдохновенно трудиться для блага народа, выбивает их из творческой колеи, а это нехорошо. Помнится, в свое время Илья Эренбург горько сетовал на критическое замечание Шолохова в его адрес, мол, после критики он не может творчески работать даже в Париже, где он постоянно пребывал.

А разве в расстроенных чувствах мог бы написать Есин нижеприведенные перлы, обильно украшающие дневники? Да никогда. Вот они: "Вечером звонила Таня Бек, у нее обокрали квартиру"; "Андрей Москвин живет и работает в Варшаве"; "На кладбище увидел Мариетту Омаровну", "Таня полупьяная звонила"; "Татьяне вставили в дверь замок"; "Я определил свою цену. Она высокая" и т. д. и т. п. Никому не известные и ничем не примечательные фамилии, но автор убежден (если он предал гласности свой труд), что они достойны внимания всего общества. Что это: уровень кругозора, проблемы интеллектуального характера или способ отгородиться от действительности чепухой (зеркала, общественный туалет, многократные справки о меню, самолюбование).

Зато тщетно искать в дневниках важные приметы действительности, перенасыщенной тревожными событиями и устрашающими общественными тенденциями. Нет здесь ни вопросов-размышлений о вздыбленном времени, ни боли, ни социального пафоса, -ни беспокойства за бедственное состояние народа, духовной культуры, наконец, художественной литературы, пребывающей в глубочайшем кризисе.

Впрочем, о литературе есть два пассажа, в которых лишний раз наглядно проявилось верчение славного летописца Есина вокруг собственной персоны. Первый - лаконичный и откровенный: "На организацию своей славы я наконец-то махнул рукой: как будет. Это еще связано и с тем; что я определил свою собственную цену. Она великая" (разрядка моя. - Н. Ф.).

Второй пассаж - о литературе -" велеречив и лжив. "Перед концом заседания меня вызвали в коридор Бондарев и Проскурин: в этом году мне присудили премию им. Шолохова. Старость не то время, чтобы радоваться чему-то..." Между тем старости не пристало беспардонно врать, и Есин это знает, но лжет для того, чтобы прилично выглядеть в глазах своих единомышленников. Ведь в коридоре Проскурина не было, присутствовал другой человек - это, во-первых, а во-вторых, новоиспеченный лауреат, воссияв от радости, бросился на грудь Бондарева с поцелуями и словами благодарности за оказанную честь... Зачем же писать неправду, господин Имитатор, ваш герой может обидеться на вас за это. Впрочем, есть основания подозревать, что следами неправды испещрено все сочинение.

Пойдем дальше. "Я с китайским шарфом на шее в своей речи воспользовался своим старым тезисом о том, что Шолохов безумно мешает всей нашей русской литературе XX века (разрядка моя. - Н. Ф.). Он как горная вершина, которая поднимается выше туч. Без него литературный пейзаж выглядел бы как ряд высоких горных пиков. Пик Бунина, пик Платонова, пик Булгакова. При этой расстановке сил и я вместо лейтенанта мог бы быть майором. Но Шолохов фактом своего литературного присутствия всех на один ранг понижает". Не знаю, как восприняли сего заплесневелого человека "с китайским шарфом на шее" присутствующие, но мне горько обидно за комиссию, которая присудила ему столь престижную премию. За что?

Стоило ли так много говорить о последнем сочинении Есина, исполненном умничанья, мелкотравчатости и прочих дрязг. Несомненно, стоило. Дело не в дневниках как таковых, а в их авторе, как типичном представителе "демократически мыслящего" направление в нынешней беллетристике. С присущим Есину субъективистским подходом в оценке явлений действительности и склонности к резким эмоциональным перепадам, он являет собой яркий пример сочинителя известного толка. Порою ненависть искажает его благородный лик, как это случилось с отношением к Битову. "Он стремится быть философом, он предельно окультурен, но лёт его низок,- пишет он.- Нигде нет общей боли и пронзительного выражения жалости. Только о себе, только о своей рефлексии. Иногда он еще винит советское прошлое. Оно, советское прошлое, действительно перед ним виновато, не поставив в свое советское время на нем тавро "гений". Но для этого нужно быть мастером пронзительным и писать народную жизнь". Увлекшись, Есин нарисовал портрет не только Битова, но и свой собственный.

Пока наши корифей и утонченники будут упиваться возвышенными разглагольствованиями о выдающейся роли интеллигенции в современном мире, а демократы в законе будут кропать дневники, мы предадимся горестным размышлениям о том, что, по слову Сергея Михалкова, многие писатели "получили не очень хорошее образование, довольно посредственное", а по лености мысли отстали от стремительно уходящей жизни, утратили ощущение реальности. Не потому ли подавляющее большинство сочинений и публицистической продукции производят впечатление декоративного, где-то, когда-то слышанного и старого. "Различие главное между Ге и Васнецовым,писал Лев Толстой 15 июля 1894 года П. М. Третьяковскому, - еще в том, что Ге открывает людям то, что впереди их, зовет к деятельности и добру и опережает свое время на столетие, тогда как Васнецов зовет людей назад, в тот мрак, из которого они с такими усилиями и жертвами только что выбираются, зовет их к неподвижности, суеверию, дикости и отстает от своего времени на столетие". И это правда.

Впрочем это общий недостаток современных авторов с их боязнью признать свободу за критическим умом, бесстрашно обнажающим имманентную сущность исторической действительности. За каждым дачным кустиком им мерещится клыкастый серый волк в виде литературного Швондера с калькулятором и эдаким, знаете ли, зловещим блеском в глазах. Страх этот поселился в их сознании навсегда -и тут уж ничего не поделаешь. Отсюда - их полуверие, полуправда, полупатриотизм... Большинство из них утрачивает национальные корни и по сути признает приоритет одного, якобы богоизбранного народа, вечно притесняемого и пребывающего в изоляции.

Художественное мировоззрение и творческий метод меняются в зависимости от расстановки социально-политических сил в стране. Они становятся сложнее и разнообразнее по мере углубления и обострения жизненных конфликтов и противоречий, кои затрагивают коренные интересы широких слоев народных масс. Но душой его творчества всегда была и есть народная правда. Он умеет укрощать горечь, не давая ей разрастись в мрачное разочарование, пессимизм. К тому же он не приспосабливается, а порою с умыслом топчет аккуратные предписания конвенционального лицемерия писательской элиты..

Чтобы яснее представить себе важность отстаивания своих принципов и народной правды, которая не меняется в зависимости от колебаний политического барометра, бросим короткий взгляд на событие, вызвавшее своеобразный энтузиазм в литературной общественности 70-х годов. Речь шла о новом варианте романа "Вор", в котором Леонид Леонов коренным образом изменил концепцию. Отвечая на вопрос, что побудило Вас переделать первый вариант этого романа", ответил: "Горький предсказал в свое время, что я убью своего героя. И я действительно убил его, создал нового, который носит то же имя и ту же фамилию. Первый мог возбуждать симпатию, второй же только негодование и отвращение. В первом варианте я легко поддался атмосфере, которая тогда, в двадцатые годы, господствовала. И она унесла меня в сторону от жизненной правды". Появление второго варианта, по словам автора, было вызвано внутренней потребностью, творческим ростом. "В итоге тридцатилетнего опыта я увидел несовершенства первого варианта романа, заметил недостатки "скрытой композиции" этого произведения" ("Литучеба", 1978, № 4. С. 147-148). В то же время писатель неодобрительно отозвался о 20-х годах, будто бы предоставлявших ему больше свободы, чем время, когда работал над вторым вариантом "Вора". "Вопреки тому, что утверждают на Западе, мы теперь имеем несравненно лучшие условия для творчества, чем в двадцатые годы, пишем свободно и бескомпромиссно, считаясь только с идеей, которой служим... Такой роман, как изданный недавно второй вариант "Вора", в тот "золотой век" вообще бы не появился".