Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Со всей очевидностью проявилось это на Пленуме писателей России в речи зам. директора ИМЛИ П. В. Палиевского, неожиданно обнаружившего воинственность убеждений и пылкость натуры (октябрь 1994 г.). Фигура сего оратора выбрана нами не случайно. Среди определенной части ученой братии в 70-80-е годы он прослыл в некотором роде светилом академического литературоведения, что свидетельствует об общем уровне литературной теории. Ныне его звезда закатилась - разобрались: король-то голый. Хотя, как увидим, апологеты старых мифов еще не перевелись. Весь смысл его выступления свелся к противопоставлению литературы и политики, к недвусмысленной попытке вытравить из художественного творчества гражданский пафос. Оказывается, он весьма недоволен тем, что "политический взгляд исходит не только от критиков, политиков, но и даже писателей". Это, конечно, безобразие. "И я повторяю, что подобное отношение, - продолжал оратор, - глушит часто те резервы, те колоссальные ценности, которые были созданы в русской культуре и литературе... Все-таки слишком резкое употребление (!) писателя в политике, и даже в современной литературе, оно заглушается громом и шумом непосредственной политической борьбы... Великие писатели, подобные Шолохову, Есенину или Булгакову, они держались совсем иных взглядов. Они никогда не совпадали (?) ни с какой - частной, местной или политической - доктриной времени и действительно выражали центральные судьбы народа - некоторых писателей это раздергивание (?) политическое загоняло в темный, никому (?) не известный угол". За этой туманной фразеологией, как говорится, не видно ни зги.

По свидетельству очевидцев, после столь блистательного пассажа оратор оглядел притихший зал, показав, по классику, во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела. И точно: Вадим Кожинов остроумно поведал читателям газеты "Завтра" (№ 40 (51) за 1994 год), что Палиевский является "министром иностранных дел" имлийского масштаба. Как бы там ни было, его речь в Орле вызвала ликующие возгласы бывшего ельцинского сподвижника Миронова, Ганичева и Владимира Крупина. Непредсказуемость последнего просто восхитительна. Снедаемый жаждой славы, Владимир Николаевич стремится обязательно прислониться к авторитету: то громко уповает на мудрость Горбачева, то воздает хвалу Иоанну Кронштадскому за его преследование Льва Толстого. Наивная душа: логику своекорыстия еще никому не удавалось спрятать под шутовским колпаком.

Но мы, кажется, забыли о нашем герое. Мягко говоря, лукавит Палиевский насчет аполитичности искусства. Аристофан и Данте, Бальзак и Гюго, Пушкин и Л. Толстой, Лесков, Шолохов - каждый по-своему отразили коренные общественные тенденции времени, и не только отразили, но своим искусством развивали лучшие из них, а не прятались по "темным, никому не известным углам". Успех большинства знаменитых писателей был и остается политическим: "Чаще всего политика и литература перемешиваются друг с другом", справедливо утверждал Анатоль Франс. Более того, выдающиеся произведения, будучи источником эстетического наслаждения и познания мира, являются неистощимым арсеналом политических аргументов.

"Сейчас пошла "мода" на противопоставление художественного творчества и политики, - отмечалось на пленуме. - Вот выступление Петра Палиевского... Посмотрите, какая у него странная позиция. Он считает, что писателям не стоит заниматься политикой. Любую деятельность, активность можно назвать политической деятельностью... Политика творчеству не противоречит. Вспомните, например, Александра Сергеевича Пушкина. Что его заставляло, допустим, ехать в далекую степь и собирать там материал о пугачевском бунте? Или вспомним, давайте, Шолохова. Что его заставляло писать письма Сталину,. а потом жить в ожидании ареста? Но разве был бы Шолохов Шолоховым, если бы он не был самим собой в этом деле?" (Василий Белов).

Между прочим, абсолютное несовпадение взглядов на природу художественного творчества ораторов, полемизирующих с "министром иностранных дел" ИМЛИ, - это тоже политика. Не потому ли его действия подвергаются строгому осуждению вплоть до обвинения в трусости и предательстве12. Но, как гласит американская пословица, на самый погнутый котел всегда найдется крышка, и можно понять филиппики сторонников нашего героя в адрес его критиков. Ну, мол, подставил кое-кого, ну, тиснул в газете анонимный политический донос на коллектив ИМЛИ, в коем числился заместителем директора. Эка невидаль! Да он, установлено, занимается этим четверть века - с младых ногтей. По нынешним же временам, когда моральная нечистоплотность и цинизм приняли масштабы эпидемии, - это не более чем невинная шалость интеллигента. Может статься, все это будет применяться в качестве критерия эстетической оценки.

Кто знает, чем кончилось бы сие достопримечательное словопрение, если бы не ринулся в бой, не щадя живота своего, Вадим Кожинов, известный своим вольнодумством, раскованностью суждений. Это выдающийся патриот-мыслитель и специалист широкого профиля: по истории, литературе, политике, загадочным страницам истории XX века. Даже, поговаривают, судит о сельском хозяйстве, не уступая самому знаменитому и всемирно известному фермероведу и острослову Юрию Черниченко. Тому самому Черниченко, у которого, как утверждает завистливая сплетня, по причине пылкости чувств и известной невоздержанности в застойный период была "отнята небольшая по весу, но существенная деталь" (Ю. Черниченко). Но кто этому поверит? Явная клевета! Ведь в таком невыразимом, так сказать, телесном неприличии вряд ли он пробился бы в ельцинские сенаторы, не говоря уже о том, что сия оказия могла бы существенно сказаться на складе его мощного интеллекта... Сверх того Кожинов еще и бесспорный авторитет по национальному вопросу ("Россия не нация, а континент")... Только такой человек мог положить конец злокозненным наскокам на своего коллегу, и он сделал это. Вадим Валерьянович сдержанно, но мудро указал на великое достоинство единомышленника, а именно: он "владеет тремя основными западными языками" и современно "свободно ориентируется во всех многообразных аспектах отечественной и зарубежной культуры". Замечательно! Жаль, что не объяснил, какое отношение имеет это к действительной науке. А это вопрос принципиальный.

Вот Палиевский берется судить о "Тихом Доне" и нагромождает столько нелепостей, что серьезные ученые вынуждены заявить о своем, абсолютном несогласии с ним "главным образом потому, что такого рода представления не имеют ничего общего не только с "Тихим Доном", но с любым произведением искусства" (Л. Киселева). Резковато, но справедливо, если учесть, что Палиевский - виртуоз туманной фразеологии, а это затрудняет точно определить, что он принимает, а что отвергает. Точнее, он не делает ни того, ни другого. "Свободно ориентирующийся" решил, далее, внести ясность в проблему роли документа в художественном творчестве. И как бы походя обогатил литературоведение эпохальным открытием - документ выше искусства. Даже многоопытного и хитроумного академика Михаила Храпченко - и того поразила энциклопедическая голова Палиевского. Однако ж академик не владел европейскими языками и всуе возопил: "Как можно понять Палиевского, необработанность, сырая форма жизненного материала как раз и представляет собою ценность, всякая его обработка приводит к искажению его существа, содержания". Наконец, он решил осчастливить своим вниманием Михаила Булгакова. И пошло-поехало. Потрясенный исследователь творчества писателя Е. Левин восклицает по прочтении его опуса: "Замечательна статья Палиевского! Черт на сковородке! Дьявольское рукоделие. А ничего доказать не может. Написать ответ ему, духовному брату Лошенниковой, Латунского-Литовского, Могорича и прочей нечисти".

А благополучно прозревший давний почитатель талантов Палиевского вышеозначенный Зоил, то бишь Бондаренко, "взял с досады перечитал уже по третьему разу его тоненькую книжицу, вышедшую, наверное, уже десятым тиражом... И к сожалению, убеждаюсь в полной несостоятельности мифа о крупнейшем ученом"13. Да какой же "крупнейший" может стерпеть такое?! И, как уже отмечалось, сей господин "вмазал" критику Владимиру Бондаренко" (Солоухин). Для литературоведения он в некотором смысле важная фигура, процветающая в адекватной обстановке, - он по-прежнему полон энергии, жизнерадостен и авторитетен в академических коридорах, где с важным видом "прогуливаются на подбор знаменитости и столпы своих отраслей" (Л. Леонов). Достойно ль удивленья, что палиевщина "живет и побеждает" среди части писательского контингента, исповедующей принцип образцово-показательного легкомыслия. Один из таких - чей организаторский и ораторский талант не оценен по достоинству, - с видом заговорщика времен ельцинских переворотов поведал о наличии неких "секретных складов, где скрываются национальные стратегические запасы". Вскоре дотошные следопыты-юмористы опубликовали в газете "Завтра" материал, в котором прозрачно намекали, будто Палиевский прописан к одному из таких ганичевских складов в качестве секретного агента... Смешное и удивительное - рядом.