Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Это, конечно, не значит, что у нас нет умных и талантливых исследователей, по-настоящему понимающих и любящих литературу. Они есть. Разговор не об отдельных личностях, а о состоянии литературно-критической мысли и ее теоретическом уровне.

И о бережном отношении к традиции. Вспомним хотя бы о судьбе теории социалистического реализма, некогда характеризующейся пытливой мыслью и приверженностью искусству нового типа. В своих поисках она была обращена не только к социалистической литературе, но и к широкой исторической перспективе мировой художественной культуры. Общественно-политическая ситуация 80-90-х годов сказалась на стремительном падении уровня теоретической мысли. Если раньше, опираясь на классическую эстетическую традицию, литературоведение и критика способствовали интеллектуализации творчества и тесной связи с окружающим миром, устанавливали соотношение идеи и ее конкретного воплощения, объективные принципы красоты и критерий литературного произведения как средства познания действительности, - то теперь они ограничиваются вкусовыми пристрастиями, стремлением оторвать литературу от общественно-социальных и народных корней... Изъяв из творческого процесса скомпрометированную литначальниками (кто по идеологическим мотивам, а подавляющее большинство по недомыслию) теорию социалистического реализма, как систему эстетических взглядов, недоброжелатели советской литературы причинили ей большой вред.

Размашистость, равно как излишняя эмоциональность и суетливое легкомыслие, открывают пути для заключений, порою не совпадающих с намерениями пишущего, а нередко и прямо противоположных тем выводам, к которым он стремится. К тому же всегда найдутся люди, которые усмотрят тонкость и некий многозначительный намек там, где их нет и в помине. И тогда вступают в полную силу парадоксы. По мнению иных исследователей, в социалистическую литературу "получают пропуск" исключительно крупные таланты, дарящие миру лишь выдающиеся творения: "Произведение литературы социалистического реализма - всегда высокоталантливое, художественно совершенное произведение. Бесталанные, схематичные, умозрительно иллюстративные творения, пусть они отстаивают социалистический идеал, не могут быть признаны причастными к социалистическому реализму. Талантливость, многозначность, масштабность, большая художественная "себестоимость" - один из решающих и, безусловно, подразумеваемых компонентов социалистического искусства" (Г. Ломидзе). Превосходно, но ведь "бесталанное", "схематичное", "умозрительное", "иллюстративное" не может быть художественным творением, ибо находится за пределами искусства слова. И при чем тут социалистический реализм? Возникают и такие вопросы: как быть с одаренными писателями? Как быть с произведениями, которые, как в любой литературе во все времена ее существования, не относятся к разряду "художественно совершенных, масштабных", но просто талантливо рассказывают о современнике? Причем в каждой национальной литературе таких писателей множество, собственно, без них не было бы ни истории литературы, ни великих имен... Но, следуя логике подобных суждений, их необходимо отлучить от литературы. К тому же понятия "социалистический реализм" и "социалистическая литература" не однозначны по своей сути.

Пришло время разобраться в сути дела спокойно и взвешенно. Тем более что об этом написано много разного вздора, изобличающего пошлые нравы, и не только окололитературной среды. Негоже упрощать, низводить до обыденного понимания такую тонкую, специфическую сферу человеческой деятельности, как искусство и его теория. Социалистический реализм представляет собой только одно художественное направление в системе советской литературы как новой художественной концепции мира - наряду с критическим реализмом, романтизмом, натурализмом - и подвержен критическому пересмотру ряда его компонентов, совершенствованию. Стало быть, прикрываясь неприятием теории, бьют по русской изящной словесности последних семидесяти лет. Ибо то, что называется "социалистической литературой", являет собой далеко не однородное, внутренне противоречивое по эстетическим и мировоззренческим предпосылкам явление. Что бы то ни было, несомненно одно - в ней нашли свое отражение эстетические принципы нового времени, которые нельзя игнорировать.

Вообще принцип руководить литературной жизнью и эстетическими вкусами, направлять художественную теорию и практику не нов и восходит к античности. В советское время он возник на почве острой необходимости оградить молодое искусство от буржуазной идеологии. Отсюда приверженность к нормам и схемам, запретам и преследованиям непокорных. Уставные требования правдивого, исторически конкретного изображения действительности впоследствии усилиями партноменклатурных и окололитературных "ценителей" изящной словесности, присвоивших себе безраздельное право суждения об искусстве, превратились в чисто спекулятивный принцип.

Но кто из наших настоящих художников следовал его постулатам? Да никто! Они писали по велению сердца, подчиняясь художественному инстинкту и дарованному Богом таланту. "За рубежом нередко просят нас - кто с ехидством, кто с искренним желанием понять - растолковать, так сказать, популярно разъяснить, что такое социалистический реализм (...) Я на эти вопросы, - говорил М. А. Шолохов, - обычно отвечаю так: социалистический реализм - это искусство правды жизни, правды, понятой и осмысленной художником с позиции ленинской партийности. А если сказать еще проще, то, по-моему, искусство, которое активно помогает людям в строительстве нового мира, и есть искусство социалистического реализма". Разве не о трагедии России, не о начале новой истории в жизни человечества и росте самосознания трудового человека идет речь в бессмертных творениях этого великого художника?

Творческий метод вызывал и вызывает злобу идейных противников не потому, что он так или иначе сформулирован, а потому, что он последовательно отстаивает идеи социальной справедливости, т. е. народные интересы. Как бы ни истолковывать политический и эстетический смысл социалистического реализма, большая беда для русской литературы XX столетия состоит в том, что у нее не было ни одного выдающегося теоретика, мнением которого писатели дорожили бы и глубоко уважали за принципиальность, доброжелательность, эрудицию и истинную любовь к отечественной изящной словесности.

Высокому искусству свойственна уникальная способность как бы предвосхищать исторические события и их выразителей - новых людей. Ценность творческого дарования состоит в постижении диалектики эпохи, в глубине проникновения в противоречия жизни. Именно таким образом постигает он истину. Искусству противопоказаны стандарты. Меняется жизнь, меняются нравы, люди - и искусство стремится решать проблемы бытия в духе своего времени и по-новому.

Однако быть свободным от опыта мастеров прошлого - не означает ли быть несведущим в специфике предмета и истории его. Опираться на авторитет отнюдь не значит смотреть назад, а не вперед, либо сковывать воображение и способность суждения. О художническом предвидении, прогнозировании будущего, столь необходимом в искусстве, убедительно писал Леонов, с опорой на Ф. М. Достоевского, "пророческое смятение" коего позволило великому художнику угадать многое далеко за пределами своего времени.

Современники ждут от своих художников "широких философских обобщений с переходом в эпический концентрат, а прежде всего - зоркого предвидения возможных рифов и водовертей, скрытых за высокой непогожей волной", - писал Леонов.

Но вернемся к опыту художественного предвидения Достоевского. Не напоминает ли монолог Великого инквизитора из "Братьев Карамазовых" программные установки "демократов" на духовное оскопление народа: "Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда... Слишком, слишком оценят они, что значит раз навсегда подчиниться!.. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо ты (инквизитор обращается к Иисусу Христу. - Н. Ф.) вознес их и тем научил гордиться, докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения, позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать, как благодетелей, понесших на себе их грехи перед Богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей - все судя по их послушанию, - и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их совести - все, все понесут они нам, и мы все разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будут тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла".