Этим словом было слово «oubliette», образованное от глагола «oublier», который означает «забыть». Константину подумалось, что, учитывая данную ситуацию, это слово по смыслу подходит к нему прямо-таки идеально. Воины сказали, что они еще придут за ним, но он в этом очень сомневался. Если нужно было сделать так, чтобы он исчез, то зачем тогда его вновь возвращать? По всей вероятности, у них просто не хватило решимости прикончить его. Вполне допустимо, что их хозяин – его отец-император, а может, Елена – дал им понять, что ему все равно, как они поступят – убьют его сразу или оставят умирать в темноте… Результат ведь будет одним и тем же.
Поэтому так хорошо и подходило это слово – «oubliette». Он, принц Константин, – нечто такое, о чем следует забыть. Его немощное тело еще просуществует некоторое время здесь, в этом кусочке пространства, как бы взятого ненадолго взаймы у кромешной тьмы, а затем старый Дука, орудуя своим пером, зачеркнет все имеющиеся доказательства того, что он когда-то существовал.
Вот ведь ирония судьбы! Как раз в то время, когда его парализованная половина уже начала восстанавливаться (в частности, его ноги после продлившегося несколько лет сна стали просыпаться и вспоминать, для чего они вообще нужны), терпение отца по отношению к немощи сына вдруг истекло. Его ноги, может, что-то и вспомнят, но сам он будет позабыт.
На месте принца Константина появится другой принц (найденный, по словам Дуки, где-то на территории империи), и встанет там на своих двух ногах. Он появится перед охваченными благоговейным страхом верующими в соборе Святой Софии и обменяется обручальными кольцами с Яминой. Он даст людям последнюю каплю надежды, в которой они так сильно нуждаются, ибо будет воспринят как живое подтверждение того, что Дева Мария протянула свои руки, чтобы спасти искалеченного юношу. И если она спасла его, то, возможно, точно так же спасет и их искалеченную империю.
Ямина и ее новый принц предстанут перед огромной толпой людей, а затем покинут город на корабле, направляющемся в безопасное место, где отросток имперского древа сможет пустить корни и начать расти в ожидании того момента, когда турок прогонят и когда настанет время пересадить этот отросток туда, где он впервые появился и где ему надлежит стать большим деревом.
Это все, конечно же, было хитроумной выдумкой. Мнимый принц не принадлежал к дому Палеологов и представлял собой полное ничтожество. Что бы ему ни пообещали, возложенная на него задача будет полностью выполнена и его жизнь закончится почти сразу после того, как он исчезнет с глаз толпы, собравшейся в соборе Святой Софии. И он, и Ямина исчезнут: их убьют, тайно похоронят и забудут – забудут точно так же, как забудут и его, Константина. Вся эта иллюзия пойдет на пользу только императору. Жители Константинополя воспрянут духом – а значит, с еще большей верой в себя и в свое оружие возьмут в руки мечи и дубины и дадут надлежащий отпор осаждающим город туркам.
Если кто-то и покинет город, когда все будет потеряно, на борту корабля, направляющегося на запад, в сторону захода солнца, так это отнюдь не какая-то счастливая молодая парочка. Это будет сам император.
И тут вдруг, находясь в темноте, Константин почувствовал… что же это было, а?.. нарастающее ощущение умиротворения. Поначалу принц задался вопросом, а не утратил ли он всякую надежду и не смирился ли со своей судьбой? Нет, это скорее походило на то, что он находится на ступице вращающегося колеса, которое вдруг стало замедлять свое вращение.
Где-то за пределами этой темноты, за пределами этого «oubliette» последние частички мозаики аккуратно становились на свои места. Вскоре все должно было упорядочиться. Сюда, к нему, кто-то шел.
69
Луна – та самая, которая появилась в небе в форме поблекшего серпа, стряхнула с себя пелену вулканической пыли и стала полной еще до того, как закончилась ночь. Однако задолго до этого, когда полумесяц все еще висел, словно дамоклов меч, над горожанами, Мехмед почувствовал, что наступил подходящий момент, и приказал своему войску пойти на решающий штурм.
Как и защитники города, измотанные длительной осадой, воины Мехмеда тоже почти достигли предела своей выдержки. Они ведь были весьма разношерстной компанией: мусульмане из государства Мехмеда и христиане из разных уголков мира, – а потому все то, что объединяло и сплачивало их ранее, за прошедшие сорок дней постепенно поизносилось и растрескалось. Султан осознавал, что не должен допустить того, чтобы этот поход закончился полным провалом и чтобы бесчисленные жертвы, которые были принесены ради захвата Великого Города, стали напрасными, а потому пришел к выводу, что настал момент для самых решительных действий.
Находясь по другую сторону нейтральной полосы, разделяющей два противоборствующих лагеря, император Константин стоял на земляном укреплении вместе со своим главным военачальником Джустиниани. Неослабевающий натиск турок на крепостную стену и серьезные повреждения в ней заставили императора принять отчаянное решение. В течение всего дня и даже ночью при свете тусклого полумесяца генуэзец заставлял защитников готовить еще одно укрепление – земляной вал между внешней и внутренней стеной.
Это происходило в долине речки Лик, неподалеку от ворот Святого Романа, где защитники намеревались оборонять город, расположившись спиной к внутренней стене.
– Ты приведешь их сейчас? – спросил император.
– Приведу, – ответил Джустиниани. – При свете этого мерзкого полумесяца я приведу всех людей и животных, какие у меня только имеются.
Константин еще кивал в знак согласия, когда со стороны турецкого лагеря донеслись из темноты звуки труб и грохот тысячи барабанов.
– Сколько нас? – громко спросил император, пытаясь перекричать нарастающий шум.
Джустиниани, чтобы ответить на этот вопрос, не было необходимости никуда смотреть, но он тем не менее повернул голову сначала налево, а затем направо, окинув при этом взглядом жиденькую линию выстроившихся воинов, старающихся забыть о своей усталости и – уже в который раз! – приготовившихся к бою.
– Не больше двух тысяч, – сказал генуэзец.
Он снова огляделся по сторонам.
– Братья Боккиарди… – сказал он. – Где они?
– У ворот Деревянного Цирка, – ответил император. – Я сам отправил их туда. Они будут делать вылазки и донимать тех турок, которые пытаются удерживать наших людей на обороне дворца.
Джустиниани мрачно улыбнулся и стал всматриваться в полумрак.
Из темноты вынырнули светящиеся пятна. Это были горящие факелы, которые несли в руках некоторые из турецких воинов, идущих в атаку в первых рядах.
