ведь я с передовой пришел.
Панин. Ничего. Я должен вам заметить, что в следующий раз, если вы произведете такой самовольный расстрел, я вас судить буду.
Козловский. Была такая обстановка, что один трус мог увлечь за собой всех, и мне пришлось…
Панин. Ложь! У вас в роте не было такой обстановки. Вы должны знать, когда нужно расстрелять на месте, а когда судить.
Козловский. Товарищ Панин, да все равно же… (Тихо.) Между нами говоря, конец… Где тут суды разводить! И я погибну и вы!
Панин. Может быть, и вы погибнете и я, но это ни при чем. Пока здесь есть армия и есть закон. Ясно вам это?
Козловский. Ясно.
Панин. И бросьте мне эти разговоры: ах, была не была, все равно пропадать. Это не храбрость – это разложение.
Козловский. Да я сам готов двадцать раз под пули!
Панин. Возможно, но мне до этого дела нет. Все! Идите!
Козловский выходит.
Ну как, Валечка, собрали?
Валя. Сейчас. Раз-два – вот и все. Ой, ну скажите, товарищ Панин, ну где я раньше слышала его голос?
Панин. Да чей голос?
Валя. Василенко.
Панин. Не знаю, Валечка, откуда ж мне знать? Поехали! Только давайте уговоримся: где приказал стоять, там и стойте. За мной не ездить.
Валя. Есть за вами не ездить, товарищ комиссар!
Панин. А то я человек штатский, приказывать не умею, так я уж заранее на вас накричать решил. Чтоб с самого начала боялись.
Панин и Валя уходят.
Из соседней комнаты выходят Сафонов и Васин.
Сафонов. В третью роту? Ну что ж, иди. Только ты, Александр Васильевич, там не очень. Понятно?
Васин. Нет, непонятно. Я выполняю свой долг. Если… выполним его до конца – другим потом легче вперед будет идти.
Сафонов. Не хочу я этого от тебя слышать. Не другие, а мы еще с тобой вперед пойдем. Сталин что сказал? Сказал, что еще пойдем мы вперед. Пойдем, и все тут. (Задумчиво.) Сталин… Я, Александр Васильевич, тому иногда не верю, другому иногда не верю, а ему всегда и везде верю. Я его речь по радио когда слушал, у меня контузия еще не прошла, слова в ушах мешались, но и вместо них все равно для себя его слова слышал. Стой, Сафонов, и ни шагу назад! Умри, а стой! Дерись, а стой! Десять ран прими, а стой! – вот что я слышал, вот что он лично мне говорил.
Васин. Фантазер вы, Иван Никитич.
Сафонов. Конечно, а как же? И ты тоже фантазер. Мы все, русские, фантазеры. От этого воюем смелей. Но смелость смелостью, а все-таки…
Васин. Ничего. Меня, милый, в ту германскую войну шесть раз дырявили, а в эту еще ни разу. Так что у меня еще все впереди!
Сафонов. Вот это верно. Ты, Александр Васильевич…
Телефонист (из другой комнаты). Товарищ капитан, вторая рота на проводе.
Сафонов. Иду.
Сафонов выходит. Входит Козловский.
Козловский. Здравствуйте, товарищ майор.
Васин. Здравствуйте, товарищ младший политрук.
Козловский. А где капитан?
Васин. Сейчас придет.
Пауза.
Козловский. Так где-то я вас все-таки видел, товарищ майор.
Васин. Я уже вам говорил! Не помню, чтобы я вас видел.
Козловский. Но, может быть, вы меня не видели, а я вас видел?
Васин. Может быть.
Козловский. Вы в Николаеве не жили?
Васин. Жил с двадцать третьего по двадцать девятый год.
Козловский. Может быть, я вас там видел?
Васин. Может быть, если вы там жили. Разрешите узнать, зачем явились?
Козловский. За боеприпасами. Но это ведь к капитану.
Васин. Нет, можете и ко мне. Винтовочных?
Козловский. Да.
Васин. Двести штук дам. (Пишет.) Получите у Семененко.
Козловский (беря бумажку). А подпись капитана не нужна?
Васин. Нет.
Козловский. Хотя ведь вы, в сущности, старший начальник.
Васин (сердито). Старший начальник? Капитан Сафонов – начальник гарнизона, а я – его начальник штаба, и это вам должно быть известно.
Козловский. Конечно, но я так сказал, потому что меня удивляет несоответствие знаков различия…
Васин (вставая). А меня удивляет несоответствие ваших знаков различия и ваших мыслей, товарищ младший политрук, и несоответствие количества сказанных вами слов с количеством дел, которые вы делаете. И несоответствие этого разговора с той обстановкой, какая у нас есть.
Козловский (присаживаясь). Зачем же вы так, товарищ майор, я же не хотел… Зря вы подумали!..
Васин. Встать, когда с вами разговаривает старший!
Козловский встает.
Можете идти. Вы свободны.
Входит Сафонов.
Сафонов. Что тут за шум? О чем спор идет?
Васин. Тут спора не может быть, товарищ капитан. Я сделал замечание младшему политруку, и все. Разрешите отправиться в третью роту?
Сафонов. Да, да. Александр Васильевич, иди.
Васин выходит.
Ты что это со стариком вздоришь? Ты мне не смей.
Козловский. Да я, Иван Никитич, с ним по-простому, по-нашему, а он, в общем… интеллигенция.
Сафонов. Что – интеллигенция? Ты этого даже и слова-то не понимаешь. Что ты, некультурный сукин сын, так этим гордишься? А между прочим, если тебя, дурака, за пять лет в университете обтесать, так ты тоже будешь интеллигенция, вот и вся разница. А если не обтесать, так не будешь. Старика обижать никому не позволю! Ишь ты: «по-простому», «по-нашему»… А он что же, не наш, что ли? Ты еще под столом ползал, когда он за то, что немцев бил, награды имел. Зачем пришел?
Козловский. За патронами. Да мало дал. Вот.
Сафонов. И смотреть не хочу. Раз мой начальник штаба тебе столько дал, – значит, столько мог. Ты мне тут этого не заводи: сначала к одному, потом к другому. Иди.
Козловский выходит. За дверью шум.
Голос Глобы: «Да что ты меня не пускаешь? Вот тоже!»
Входит Глоба в штатском. За ним красноармеец с винтовкой.
Красноармеец. Товарищ капитан, к вам. Разрешите пустить?
Сафонов. Ну конечно, пускай, ведь это же Глоба!
Глоба. Он самый.
Сафонов. Ой, Глоба, да ты ли это?
Глоба. Я.
Сафонов. Живой?
Глоба. Живой.
Сафонов. А может, не ты? Может, дух твой?
Глоба. Ну, какой же там дух! На пять пудов разве дух бывает? И потом, я же фельдшер, а медицина духов не признает.
Сафонов. Это верно. Убедил. Ну, садись. (Кричит.) Шура! Покушать дай. И воды там из бидончика стакан налей. Глоба пришел, ему порция причитается.
Шура (показываясь в дверях, смотрит на Глобу). Здравствуйте.
Глоба. Здравствуй, Шура.
Сафонов. Ну, что же ты, радуйся – живой пришел!
Глоба (махнув рукой). Они на меня не радуются. Они меня считают за нехорошего человека. Я
