Прости, я подумала — поскольку мы все равно у них, я подумала... — Ее голос оборвался; она отвернулась.
Он знал, что она имела в виду. Она решила позволить ему умереть. Это было не так больно, как должно было быть. Скорее, это прояснило ситуацию: ставки перед ними, ничтожность их жизней против дела, которое они выбрали. Он увидел, как она начала извиняться, но потом поймала себя на слове — хорошо, подумал он; ей не за что извиняться, ведь между ними был только один, который отказался сломаться.
— В какой стороне дверь? — спросила Виктория.
— Четыре этажа вниз, — сказал Гриффин. — Охранники все заперты на лестничной клетке, но скоро они прорвутся.
Робин выглянул из окна в конце коридора. Он понял, что они были довольно далеко наверху. Он думал, что они находятся в городской тюрьме на Глостер-Грин, но это здание было высотой всего в два этажа. Земля казалась такой далекой от того места, где они стояли.
— Где мы находимся?
— Оксфордский замок, — сказал Гриффин, доставая из своего ранца веревку. — Северная башня.
— Там нет другой лестницы?
— Нет. Гриффин кивнул на окно. — Разбей стекло локтем. Мы спускаемся.
Гриффин спустился первым, затем спустилась Виктория, а потом Робин. Спускаться оказалось гораздо труднее, чем это представлялось Гриффину; Робин слишком быстро проскользил вниз последние десять футов, когда у него отказали руки, а веревка оставила на его ладонях ожоги. Снаружи стало ясно, что Гриффин устроил нечто большее, чем простое отвлечение внимания. Весь северный фасад Оксфордского замка пылал, пламя и дым быстро распространялись по зданию.
Неужели Гриффин сделал все это сам? Робин боковым зрением посмотрел на брата, и это было похоже на встречу с незнакомцем. Гриффин становился новым в его воображении каждый раз, когда он сталкивался с ним, и эта версия была наиболее пугающей, этот жесткий, остроугольный человек, который стрелял, убивал и сжигал, не дрогнув. Это был первый раз, когда он связал абстрактную приверженность своего брата к насилию с его материальными последствиями. И они были потрясающими. Робин не знал, бояться ему или восхищаться его способностями.
Гриффин бросил им два простых черных плаща из своего ранца — издалека они смутно напоминали плащи констеблей — и повел их вдоль замка к главной улице.
— Двигайтесь быстро и не оглядывайтесь, — пробормотал он. — Они все отвлечены — будьте спокойны, будьте быстры, и мы выберемся отсюда.
И на мгновение показалось, что убежать действительно так просто. Вся площадь замка выглядела пустынной; все дозорные были заняты пламенем, а высокие каменные стены отбрасывали множество теней, в которых можно было спрятаться.
Только одна фигура стояла между ними и воротами.
— Explōdere. — Стерлинг Джонс бросился к ним. Его волосы были опалены, его княжеское лицо было исцарапано и окровавлено. — Умно. Не думал, что у тебя хватит латыни, чтобы это провернуть.
Гриффин протянул руку перед Робином и Викторией, словно защищая их от набегающего зверя.
— Привет, Стерлинг.
— Я вижу, ты достиг новых высот разрушения. — Стерлинг неопределенным жестом указал на замок. В тусклом свете ламп, с кровью на бледных волосах и бело-серой пылью на пальто, он выглядел совершенно ненормальным. — Тебе недостаточно было убить Иви?
— Иви выбрала свою судьбу, — прорычал Гриффин.
— Смелые слова убийцы.
— Я убийца? После Бирмы?
— Она была безоружна...
— Она знала, что она натворила. Как и ты.
Здесь была история, Робин видел. Что-то помимо принадлежности к одной когорте. Гриффин и Стерлинг говорили с интимностью старых друзей, запутавшихся в каком-то сложном клубке любви и ненависти, в который он не был посвящен, — что-то, что копилось в течение многих лет. Он не знал их истории, но было очевидно, что Гриффин и Стерлинг давно предвкушали это противостояние.
Стерлинг поднял пистолет.
— Я бы поднял ваши руки сейчас.
— Три мишени, — сказал Гриффин. — Один пистолет. В кого ты целишься, Стерлинг?
Стерлинг должен был понять, что он в меньшинстве. Казалось, его это не волновало.
— О, я думаю, ты знаешь.
Все закончилось так быстро, что Робин едва успел осознать происходящее. Гриффин выхватил револьвер. Стерлинг направил свой пистолет в грудь Гриффина. Должно быть, они нажали на спусковые крючки одновременно, потому что шум, расколовший ночь, прозвучал как один выстрел. Они оба рухнули одновременно.
Закричала Виктория. Робин упал на колени, потянул за пальто Гриффина, судорожно похлопывая его по груди, пока не обнаружил мокрое, растущее пятно крови над левым плечом. Раны на плече не были смертельными, не так ли? Робин попытался вспомнить то немногое, что он почерпнул из приключенческих историй — можно истечь кровью до смерти, но не в том случае, если вовремя подоспеет помощь, если кто-то остановит кровотечение достаточно долго, чтобы перевязать рану, или наложить швы, или что там делают врачи, чтобы вылечить пулю в плече...
— Карман, — Гриффин вздохнул. — Передний карман...
Робин порылся в переднем кармане и вытащил тонкий серебряный брусок.
— Попробуй это — я написал, не знаю, получится ли...
Робин прочитал брусок, затем прижал его к плечу брата. — Сю, — прошептал он. — Исцели.
修. Исправить. Не просто исцелить, а починить, залатать повреждения; устранить рану грубым, механическим исправлением. Искажение было тонким, но оно было, оно могло работать. И что-то происходило — он чувствовал это под своей рукой, сцепление разорванной плоти, треск срастающейся кости. Но кровь не останавливалась; она лилась по его рукам, покрывая бар, покрывая серебро. Что-то было не так — плоть двигалась, но не срасталась; пуля мешала, и она была слишком глубоко, чтобы он мог ее вытащить. «Нет», — умолял Робин. «Нет, пожалуйста...» Не снова, не трижды, сколько раз он был обречен склоняться над умирающим телом, наблюдая, как жизнь ускользает, не в силах вырвать ее обратно?
Гриффин извивался под ним, лицо исказилось от боли.
— Остановись, — умолял он. — Остановись, просто дай ему...
— Кто-то идет, — сказала Виктория.
Робин почувствовал себя парализованным.
— Гриффин...
— Иди. — Лицо Гриффина стало бумажно-белым, почти зеленым. χλωρός, тупо подумал Робин; это было единственное, что мог обработать его разум, воспоминание о легкомысленном споре о переводе цвета. Он вспомнил в деталях, как профессор Крафт спрашивала, почему они продолжают переводить χλωρός как «зеленый», когда Гомер также применял это слово к свежим веткам, к меду, к бледным от испуга лицам. Значит, бард был просто слеп? Нет. Возможно,
