деле, что делать? Ясное дело, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседа, ни книги. Погода ужасная. Я провожу мое время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете. Я становлюсь совершенным идиотом; как говорится, до святости.
Пушкин – Н.Н. Гончаровой, 11 окт. 1830 г., из Болдина.
19 окт., сожж. (ена) X песнь (Евгения Онегина).
Пушкин. Пометка в черновой тетради. – Рус. Стар., 1884 г., т. 44, с. 339.
Я сунулся было в Москву, да, узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды. Ну уж погода! Знаю, что не так страшен черт, як его малюют; знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки, – да отдаленность – да неизвестность – вот что мучительно. Хоть я и не из иных прочих, так сказать, но до того доходит, что хоть в петлю. Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная, и дождь и снег и по колено грязь.
Пушкин – П.А. Плетневу, в конце окт. 1830 г., из Болдина.
Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать, именуемую цветочною, по той причине, что платится она в ноябре, в самую пору цветов. Доношу тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была детородна и что коли твой смиренный вассал не околеет от сарацинского падежа, холерой именуемого, то в замке твоем, «Литературной Газете», песни трубадуров не умолкнут круглый год. Отец мне ничего про тебя не пишет, а это беспокоит меня, ибо я все-таки его сын, т. е. мнителен и хандрлив (каково словечко?). Скажи Плетневу, что он расцеловал бы меня, видя мое осеннее прилежание.
Пушкин – Бар. А.А. Дельвигу, 4 нояб. 1830 г., из Болдина.
В Болдине, все еще в Болдине! Узнав, что вы не оставили Москвы, я взял почтовых лошадей и отправился. Выехав на большую дорогу, я увидел, что настоящих карантинов только три. Я храбро явился в первый (Сиваслейка, губ. Владимирская); инспектор спрашивает мою подорожную, сообщив, что мне предстоит всего шесть дней остановки. Потом он бросает взгляд на подорожную: «Вы не по казенной надобности изволите ехать?» – «Нет, по собственной самонужнейшей». – «Так извольте ехать назад, на другой тракт, здесь не пропускают». – «Давно ли?» – «Да уж около 3-х недель». – «И эти свиньи, губернаторы, не дают этого знать?» – «Мы не виноваты-с». – «Не виноваты! А мне разве от этого легче?» Нечего делать – еду назад в Лукоянов, требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает, может ли, после поездки моей, дать мне это свидетельство. Я пишу губернатору, а сам, в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной, сижу в Болдине да кисну. Вот каким образом я проделал 400 верст, не сделав шагу от моей берлоги.
Я совсем потерял мужество, и так как у нас теперь пост (скажите матушке, что этого поста я долго не забуду), то я не хочу больше торопиться; предоставляю вещам идти по своей воле, а сам останусь ждать, сложив руки. Мой отец все мне пишет, что моя свадьба расстроилась. На днях он уведомит меня, может быть, что вы вышли замуж. Есть от чего потерять голову.
Пушкин – Н.Н. Гончаровой, 18 нояб. 1830 г., из Болдина.
Вот я и в карантине, с перспективою оставаться в плену четырнадцать дней – после чего надеюсь быть у ваших ног… Я в карантине и в эту минуту не желаю ничего больше. Вот до чего мы дожили – что рады, когда нас на две недели посадят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб и на воду!
Пушкин – Н.Н. Гончаровой, 2 дек. 1830 г., из Платова.
Милый! Я в Москве с 5 декабря. Нашел тещу озлобленную на меня, и на силу с нею сладил, но слава богу – сладил. На силу прорвался я и сквозь карантины два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава богу, сладил и тут. Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 последние главы Онегина, 8-ю, 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme. Несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: «Скупой Рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы» и «Д. Жуан». Сверх того, написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все (весьма секретное): написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется – и которые напечатаем также Anonyme – под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает.
Пушкин – П.А. Плетневу, 9 дек. 1830 г., из Москвы.
Секретно. 9 числа сего декабря прибыл из города Лукоянова отставной чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин и остановился Тверской части I квартала в гостинице «Англия», за коим надлежащий надзор учрежден.
Полицмейстер Миллер в рапорте и. д. моск. обер-полицмейстера, 11 дек. 1830 г. – Кр. Арх., т. 37, с. 242.
К зиме опять Пушкин в Москву приехал, только реже стал езжать к нам в хор. Однако нередко я его видала по-прежнему у Нащокина. Стал он будто скучноватый, а все же по-прежнему вдруг оскалит свои большие белые зубы да как примется вдруг хохотать! Иной раз даже испугает просто, право!
Цыганка Таня (Т. Д. Демьянова) в передаче Б.М. Маркевича. – Б.М. Маркевич. Соч. СПб., 1835, т. XI, с. 135.
Ты не узнал бы меня: оброс я бакенбардами, остригся под гребешок, остепенился, обрюзг.
Пушкин – Н.С. Алексееву, 26 дек. 1830 г., из Москвы.
Пушкин женится на Гончаровой, между нами сказать, на бездушной красавице, и мне сдается, что он бы с удовольствием заключил отступной трактат.
С.Д. Киселев – Н.С. Алексееву, 26 дек. 1830 г. – Переписка Пушкина, т. II, с. 204.
В декабре 1830 или январе 1831 года Пушкин навестил нас в Остафьеве. Я живо помню, как он во время семейного вечернего чая расхаживал по комнате, не то плавая, не то как бы катаясь на коньках, и, потирая руки, декламировал, сильно напирая на: «я мещанин, я мещанин», «я просто русский мещанин!».
Кн. П.П. Вяземский. Соч., с. 528.
Уже при последних издыханиях холеры навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется, не отпустил я его от себя без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем (биография фон-Визина) с авторитетом писателя опытного и критика меткого, строгого и светлого. Вообще более хвалил он, нежели критиковал. Между прочим, находил он, что я слишком живо нападаю на фон-Визина за мнение его о французах и слишком горячо отстаиваю французских писателей.
