находятся на низком уровне»);
– директивы наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки» (штабы соединений и объединений не умеют толком организовать связь и управление войсками, «отсутствует планирование тылом» (совсем как в раскритикованных Н.Н. Головиным и А.И. Верховским штабах 4-й и 10-й армий в августе 1914-го. – А.С.); «встречаются случаи» неумения ставить войскам задачи, «сообразуясь с местностью, метеорологическими условиями, пространством и временем» (совсем как при подготовке и в ходе Нарочской операции в марте 1916-го. – А.С.);
– письма замнаркома обороны М.Н. Тухачевского К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г. (войсковые штабы «все еще слабы, отставая от развития событий в бою»), а также доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА» (управление стрелковыми соединениями «находится на неудовлетворительном уровне»),
– относящихся к первой половине 1937 г. документов командования трех самых мощных военных округов (в КВО штабы «слабо подготовлены для выполнения задач по управлению боем; в БВО «общим слабым местом» штабов «продолжают оставаться» «медленное принятие решений» и «несвоевременное доведение» их «до войск»; в ОКДВА «навыки организации и управления боем в большинстве штабов стоят невысоко»)137…
Что же до унтер-офицеров, то мы уже видели, что, по А.М. Зайончковскому, в Первую мировую русская армия вступила «без достаточно хорошо подготовленного унтер-офицерского состава». «Старшие и младшие унтер-офицеры в армиях наших соседей, – отмечал в 1912 г. и генерал-майор Я.В. Червинка, – стоят несравненно выше наших как по своей интеллигентности, так и по военной подготовке. Можно сказать, что у нас почти нет вовсе унтер-офицеров в смысле требований, предъявляемых к ним за границею»138.
Фактически о том же писал в 1924 г. и генерал-лейтенант В.М. Драгомиров: «В общем приходится признать, что надлежаще обученного, авторитетного и поставленного на начальническую ногу состава унтер-офицеров в русской Армии не было»; в пехоте подготовка «унтеров» «составляла только несколько улучшенную подготовку остальных солдат»139.
Сравнивать русских унтер-офицеров с германскими некорректно: последние получали гораздо более длительную подготовку, и среди них был несравненно выше процент сверхсрочников. Однако нехватка так необходимой командиру ХХ века «интеллигентности» у русских «унтеров» была заметна и без сравнения их с германскими. Хотя, писал в 1907 г. подполковник В.А. Самонов, «наши унтер-офицеры многое знают, но, к несчастью, мало что сознательно понимают, так как все это хотя и старательно заучено, но попугайным способом [единственно возможным при отмечаемой автором «общей неразвитости нашего солдата». – А.С.]»140. И в интересующем нас сейчас тактическом отношении – как командиры отделений и взводов в бою – такой младший комсостав действительно никак не мог быть «достаточно хорошо подготовленным».
Такой вывод зиждется не только на факте зависимости тактической грамотности командира от его общего развития (см. главу I), но и на использовавшейся уже нами случайной выборке источников и исследований, освещающих начало боевой работы пехотных частей в 1914 г. Сведений о действиях унтер-офицеров они почти не содержат; так, в воспоминаниях К.С. Попова об «унтерах» не упоминается вообще – словно их в 13-м лейб-гренадерском Эриванском полку и не было! Естественно возникающее предположение о том, что никакой самостоятельной роли в бою они не играли, фактически подтверждает и сам мемуарист. «Мне кажется, – замечает он по схожему поводу, – лучшим ответом на мучивший нас в то время вопрос о боеспособности капитана князя N. послужит полное умолчание о его имени на всем протяжении моих боевых воспоминаний»141…
Показательна и ситуация, сложившаяся в первом большом бою в другой освещаемой нашей выборкой части – 195-м пехотном Оровайском полку 49-й пехотной дивизии. Когда 29 августа (11 сентября) 1914 г., в Городокском сражении, в его оборонявшихся у деревни Пустомити подразделениях выбыли из строя все офицеры, подразделения начали покидать боевую линию – значит, «унтера» самостоятельно принимать решения в бою не умели. (Аналогичный случай – отход успешно контратаковавшей роты после ранения ее единственного офицера – описывает, рассказывая о бое 16 (29) октября 1914 г. в районе Сувалок, и К.С. Попов). А вот в германской армии с ее куда более «интеллигентными» унтер-офицерами уже в первых августовских боях 1914-го в Восточной Пруссии, по свидетельству русских офицеров, «предприимчивость чувствовалась не только в действиях небольших частей, но и маленьких пехотных подразделений, причем даже в тех случаях, когда они лишались всех своих офицеров»142…
Сказанному выше противоречит известная оценка унтер-офицерского состава русской армии 10-х гг., данная Маршалом Советского Союза Г.К. Жуковым – бывшим младшим унтер-офицером 10-го драгунского Новгородского полка. Практика обучения и воспитания солдат, отмечал он, «способствовала выработке у унтер-офицеров самостоятельности, инициативы, чувства ответственности и волевых качеств», и «в боевой обстановке унтер-офицеры, особенно кадровые, в большинстве своем являлись хорошими командирами»143. Но Жуков явно имел в виду единственно знакомую ему в те годы кавалерию, которая, имея одной из основных задач несение сторожевой и разведывательной службы, гораздо чаще действовала мелкими подразделениями – так, что унтер-офицеры там гораздо чаще оказывались в положении самостоятельных командиров. Кавалерийских «унтеров» высоко оценивал и В.М. Драгомиров – сурово раскритиковавший, как мы видели, выучку пехотных: «Унтер-офицерский состав кавалерии, по своей подготовке в отношении специальной службы, был хорош. Самый характер службы и ее продолжительность (4 года) втягивали его в дело. Притом взводный унтер-офицер в кавалерии был поставлен выше, чем в пехоте. Он пользовался начальническим авторитетом»144.
Но для тактической выучки унтер-офицеров пехоты следует оставить в силе оценку А.М. Зайончковского («недостаточно хорошая», то есть лишь удовлетворительная).
Тем не менее в тактическом отношении русские пехотные унтер-офицеры кануна Первой мировой войны были подготовлены лучше, чем младшие командиры пехоты «предрепрессионной» РККА. Если они так же «мало что сознательно понимали» в тактике, то хотя бы «многое знали» – какие команды подавать отделению или взводу во исполнение той или иной команды офицера, как управлять огнем и движением своих подразделений. И, не умея принять самостоятельное решение, проявить инициативу, они обеспечивали хотя бы управляемость своих отделений и взводов, слаженность их действий на поле боя.
В самом деле, к 1914 г. роты в русской пехоте «были доведены до высокой степени совершенства»145. Но это значило, что так же превосходно сколочены были и взводы (из которых состояли роты) и отделения (из которых состояли взводы)! «Если часть учится слабо, – подчеркивал такой знаток методики боевой подготовки как генерал от инфантерии М.И. Драгомиров, – ищите этому причину в недостаточной слаженности отделений»; если же «отделения слажены, свободно маневрируют, и если их командиры справляются с ними», то «в большинстве случаев» «и вся часть в строевом образовании – в порядке»146…
В пехоте же «предрепрессионной» РККА младшие командиры были не только «слабы тактически», но и, по оценкам замнаркома обороны М.Н. Тухачевского и начальника Генштаба
