– Я выигрываю! – произнес Джордж по-французски.
Симона поднялась и вышла вслед за Джонатаном в прихожую, куда он вернулся, чтобы повесить пальто. Она вопросительно смотрела на него.
– Нет никакого повода для беспокойства, – сказал Джонатан, но она поманила его за собой, и они перешли в гостиную. – Кажется, чуточку похуже, но я себя хуже не чувствую, так стоит ли об этом говорить? Надоело. Выпьем лучше чинзано.
– Ты ведь переживал из-за этого, правда, Джон?
– Да, это правда.
– Хотела бы я знать, кто затеял всю эту историю. – Ее глаза сузились от злости. – Грязная история. Готье так и не сказал тебе, кто распустил слух?
– Нет. Готье говорит, что произошла какая-то ошибка, кто-то сгустил краски.
Джонатан повторил то, что уже говорил Симоне раньше. Но он знал, что это не ошибка, а точный расчет.
5
Джонатан стоял у окна спальни на втором этаже и смотрел, как Симона развешивает в саду белье – наволочки, пижамы Джорджа, дюжину носков, две белые ночные рубашки, лифчики, его бежевые рабочие штаны. Не было лишь простыней, которые Симона отдавала в прачечную, потому что предпочитала хорошо выглаженное постельное белье. На Симоне были твидовые слаксы и тонкий красный облегающий свитер. Она доставала из большой овальной корзины кухонные полотенца и прикрепляла их к веревке прищепками. Было видно, что у нее сильное, гибкое тело. Стоял приятный солнечный день, в легком ветерке чувствовалось приближение лета.
Джонатан увильнул от поездки в Немур и от обеда с Фусадье, родителями Симоны. Они с Симоной ездили туда, как правило, через воскресенье. Если за ними не заезжал брат Симоны Жерар, то они добирались до Немура автобусом. Потом плотно обедали в доме Фусадье вместе с Жераром, его женой и двумя детьми, которые также жили в Немуре. Родители Симоны всячески старались угодить Джорджу и всегда готовили для него подарок. Около трех часов дня отец Симоны Жан-Ноэль включал телевизор. Джонатану чаще всего было скучно, но он ездил с Симоной, потому что так было принято, и еще потому, что уважал сплоченность французских семей.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Симона, когда Джонатан сказал ей, что не поедет.
– Да, дорогая. Просто я сегодня не в настроении, да и хотел бы землю подготовить для помидоров. Почему бы тебе не поехать с Джорджем?
И днем Симона с Джорджем уехали на автобусе. Симона сложила в маленькую красную кастрюлю остатки bœuf bourguignon[150], так что Джонатану оставалось лишь разогреть ее, когда он проголодается.
Джонатану хотелось побыть одному. Он думал о загадочном мистере Уистере и его предложении. Джонатан вовсе не собирался звонить сегодня Уистеру в «Черный орел», хотя он чувствовал, что Уистер оставался еще там, ярдах в трехстах, не больше. У него не было намерения вступать в контакт с Уистером, хотя сама эта идея казалась на удивление привлекательной и волнующей, – как гром среди ясного неба, как луч света в его однообразном существовании, – и Джонатану хотелось посмотреть, что будет, а возможно, и даже извлечь из всего этого какое-то удовольствие. У Джонатана возникло также чувство (доказательств тому было достаточно), что Симона читала его мысли или, по крайней мере, знала, когда он чем-то бывал озабочен. В это воскресенье он мог показаться ей рассеянным и не хотел, чтобы Симона заметила его состояние и спросила у него, в чем дело. Поэтому Джонатан усердно работал в саду и мечтал. Он думал о сорока тысячах фунтов. Этой суммы вполне бы хватило, чтобы сразу расплатиться за дом и еще за пару вещей, которые они взяли в кредит, покрасить внутри дома то, что требовало покраски, купить телевизор, отложить какую-то сумму Джорджу на университет, накупить новой одежды Симоне и себе… ах! как сладостно мечтать! Все тревоги отходят на задний план! Он подумал о мафиози. Допустим, их даже двое, – крепко сбитые, темноволосые головорезы. В минуту, когда их настигает смерть, они вскидывают руки и тут же падают. Но, втыкая в землю лопату, Джонатан никак не мог себе представить, как он спускает курок или целится в чью-то спину. Откуда Уистер узнал его имя – это будет поинтереснее, вот где загадка, вот что опасно. В Фонтенбло против него что-то затевается, слухи об этом каким-то образом дошли до Гамбурга. Не мог же Уистер его с кем-то перепутать, ведь он сам заговорил о его болезни, жене и маленьком сыне. Джонатан решил, что кто-то, кого он принимал за друга или, по крайней мере, за близкого знакомого, вовсе не был дружески к нему расположен.
Джонатан подумал, что Уистер, по-видимому, уедет из Фонтенбло сегодня часов в пять. К трем часам Джонатан успел пообедать, разобрать свои бумаги и старые счета и сложить их в ящик круглого стола, стоявшего посреди гостиной. После этого, радуясь тому, что совсем не чувствует усталости, он, взяв швабру и веник, усердно поработал еще, подметая пол вокруг мазутной печи и сметая пыль с ее труб. В самом начале шестого, когда Джонатан смывал над раковиной сажу с рук, явились Симона с Джорджем, а также ее брат Жерар с женой Ивонн. Они выпили все вместе на кухне. Дедушка с бабушкой подарили Джорджу круглую коробку пасхальных лакомств, включая яйцо в золотой фольге, шоколадного кролика, разноцветные леденцы, – все в желтом целлофане, еще не разорванном, потому что Симона не разрешила ему вскрывать пакет, поскольку в Немуре он и без того наелся сладостей. Джордж отправился в сад вместе с детьми Фусадье.
– Не ходите там, где вскопано, Джордж! – крикнул ему вслед Джонатан.
Он прошелся граблями по перекопанной земле, а камешки оставил Джорджу. Тот, наверное, заставит двух своих приятелей собирать их, чтобы загрузить красную тачку. За тачку камешков Джонатан выдавал пятьдесят сантимов, хотя тачка и не бывала полна – камешки лишь едва прикрывали ее дно.
Начинался дождь. Джонатан успел принести в дом сушившееся на улице белье.
– Как чудесно в саду! – сказала Симона. – Взгляни, Жерар!
Она отвела своего брата на заднее крыльцо.
А сейчас, думал Джонатан, Уистер, наверное, едет на поезде из Фонтебло в Париж или взял такси от Фонтенбло до Орли, если судить по тому, сколько у него может быть денег. Возможно, он уже в воздухе, en route[151] в Гамбург. Присутствие Симоны, голоса Жерара и Ивонн выдворяли Уистера из гостиницы «Черный орел», или, во всяком случае, превращали его в нечто, существующее лишь в воображении Джонатана. И еще Джонатан втайне радовался тому, что не позвонил Уистеру и тем самым не поддался искушению.
Жерар Фусадье, электрик, опрятный, серьезного вида человек с темными аккуратно постриженными усами, был немного старше Симоны. Он увлекался морской историей и делал модели фрегатов восемнадцатого и девятнадцатого веков. В них он вставлял крошечные электрические лампочки, которые зажигались полностью или частично с помощью выключателя в гостиной. Жерар и сам смеялся над этим анахронизмом – электрические лампочки на фрегатах, но эффект получался замечательный, особенно когда свет в гостиной выключался и казалось, что восемь или десять кораблей плывут по темному морю.
– Симона говорила, что у тебя что-то неладно со здоровьем, Джон, – откровенно сказал Жерар. – Мне жаль, если это так.
– Ничего страшного. Просто еще одна проверка, – ответил Джонатан. – Результаты примерно такие же.
Джонатан привык к такого рода клише. Это все равно, что сказать «Очень хорошо, спасибо» в ответ на вопрос, как ты себя чувствуешь. Ответ Джонатана, похоже, удовлетворил Жерара, а значит, Симона не слишком много ему рассказала.
Ивонн и Симона разговаривали о линолеуме, который на кухне прохудился перед плитой и раковиной. Когда они покупали дом, он уже был не новым.
– Ты действительно хорошо себя чувствуешь, дорогой? – спросила Симона у Джонатана после того, как Фусадье ушли.
